* * *

Можно подумать, что с наблюдением и интересом к низшим сословиям Достоевский пошабашил в "Записках из мертвого дома": до такой степени ничтожно мал процент действующих лиц недворянского происхождения в дальнейших его произведениях. Крестьянства, на поклон которому и в науку к которому, за смирение его, истерически звал Достоевский как публицист в семидесятых годах, в художестве его нет вовсе: знаменитый мужик Марей -- воспоминание из времен детства; Макар Долгоруков в "Подростке" -- такая слабая тень человека, что свидетельствует только о совершенном холоде к ней автора. Даже в духовенстве старец Зосима и игумен Николай в "Карамазовых" -- из дворян. Недворяне вторгаются в область наблюдений Достоевского и отражаются в его творчестве либо в качестве эпизодических, нужных по ходу действия статистов, либо в качестве "голов турка", предназначенных для сословной полемики,-- резко-отрицательной, памфлетической, иногда даже просто пасквильной. Истинный разночинец -- не из павшего и сожалеемого в падении своем дворянства, но из поднимающихся и весьма антипатичных автору в росте своем третьего и четвертого сословия -- у Достоевского почти всегда либо опасный, презренный, ненавистный выродок (музыкант Ефимов в "Неточке Незвановой"), либо неудачник, потерявший свое природное место в жизни, сверчок, измаянный разлукою со своим шестком, ворона, ослабевшая от залета в высокие хоромы и обреченная в них погибнуть. Таков Шатов в "Бесах".

Исключений немного, кроме купца Рогожина в "Идиоте" как-то и не вспомнишь даже сразу: кто же? В женском персонале -- другое дело: там Достоевский не только демократичен, но можно сказать, что его внимание, по преимуществу почти болезненно, тянулось вслед женщинам, вышедшим из низших классов общества, чтобы стать желанными подругами упадочного дворянства. Так -- начиная с "Хозяйки", а дальше -- Настасья Филипповна в "Идиоте", Грушенька в "Карамазовых", мать "Подростка", Даша в "Бесах" и т.д. Достоевский больше, чем кто-либо другой из старых литераторов-классиков, интересовался тяготением больного дворянского декаданса к женщине из простонародья. Собственно говоря, он может почитаться (вместе с Писемским) родоначальником тех литературных анализов "любви, разрушительницы каст", за внимание к которым был неоднократно упрекаем -- то правою, то марксистскою критикою -- автор этих вот строк.

Почти исключительное внимание Достоевского к мужчинам из дворянского декаданса и значительная доля внимания, которую отдавал он женщине из простонародья, слились в обширной его литературе о, так сказать, "сословных метисах". Последние являются центральными фигурами в двух больших романах Достоевского (Аркадий в "Подростке", Смердяков в "Братьях Карамазовых"), да едва ли не к ним же надо причислить и Соню Мармеладову... Все это, конечно, опять-таки -- жалобные песни не об эволюции, а о дегенерации, не о растущем классе, но о "деклассировке" старого.

Когда Достоевского зовут разночинцем и хотят сделать символом -- представителем русского культурного разночинства, не следовало бы забывать еще вот чего.

Русское интеллигентное разночинство выращено после 1848 года, по преимуществу, семинаристами. За исключением Писарева, все "властители дум" интеллигенции пятидесятых, шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых годов -- поповичи, дьяконские и дьячковские сыновья: Чернышевский, Добролюбов, Елисеев, Помяловский, Глеб и Николай Успенские, Левитов, Златовратский, -- и мало ли их было еще! Либо их непосредственные ученики и последователи: Шелгунов, Михайловский, Слепцов и прочие gentilhommes-seminaristes russes {Русский дворянин-семинарист (фр.).}, как злобно заставил Достоевский своего Кириллова в "Бесах" расписаться в записке пред самоубийством. Разночинец и семинарист были в эпоху Достоевского двумя сторонами одной и той же медали. Но ведь ни для кого же не тайна, как относился Достоевский к интеллигенции семинарской школы. Редко и мало что ненавидел он больше и злее, чем эту новорожденную силу, пришедшую на смену либералам из "кающихся дворян" и так решительно пустившую их "насмарку". В "Бесах" слово "семинарист" всегда звучит как злобное ругательство. Вспомните о негодяе Липутине, когда он читает на литературном празднике Юлии Михайловны пресловутую "Гувернантку": "Он все-таки как бы не решался, и мне даже показалось, что он в волнении. При всей дерзости этих людей все-таки иногда они спотыкаются. Впрочем, семинарист не споткнулся бы, а Липутин все же принадлежал к обществу прежнему".

Или еще: "Был еще тут праздношатающийся семинарист, который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень с развязною, но в то же время недоверчивою улыбкою, а вместе с тем и со спокойным видом торжествующего совершенства, заключенного в нем самом".

Такими-то общими характериками отделывал мнимый "именно разночинец" главный источник современного ему разночинства. А в "Карамазовых" он не постеснился, переходя от нападений общих к нападению частному, направить против этого источника новый грубый удар карикатурою Ракитина, в которой весьма пасквильно смешал сплетни, ходившие в ретроградных кругах о прошлом Елисеева и Благосветлова.

"Что такое у нас лучшие люди? -- восклицает Достоевский в записной книжке своей. -- Дворянство разрушено!" (Т. 1,357)

И, в конце концов, какими бы псевдонимами ни одевалась эта идея-ламентация, уже и во время творчества Достоевского -- им самим, а по смерти его у его комментаторов, -- она была одною из господствующих в порядке социальных идей Достоевского на всем протяжении его жизни и деятельности. Да это и совершенно естественно для него, так как он принадлежал именно к разрушенному дворянству, -- был оскуделым, упадочным шляхтичем, смолоду до старости бедным, обреченным на тяжкий труд ради хлеба насущного, и в борьбе за существование прошел ряд унизительнейших положений, оскорбительно ранивших его шляхетский гонор. Нужда, в которой Достоевский бился, как рыба об лед, ничуть не меньше любого из своих героев, положила страшную печать на его переписку. И, что плачевно, нужда Достоевского далеко не всегда возбуждает жалость и симпатию. Потому, что весьма часто она -- не просто нужда, съедающая человека, как съела она Решетникова, Левитова и других, хотя бы и не одна, а с помощью запоя, -- но та особая, условная, дворянская нужда, которая родится из правила noblesse oblige {Благовоспитанность (фр.).}, из сословных запросов, напоминающих, что дворянство, -- подобно промыслу Сони Мармеладовой, -- тоже "особой чистоты требует". Отсюда та лютая ненависть, которую питал Достоевский -- с одной стороны -- вверх: к дворянам высокого полета, аристократам, магнатам-капиталистам, никогда не знавшим в богатой беспечности своей мучительных забот о средствах к соблюдению этой особой дворянской чистоты. С другой стороны -- вниз: к разночинцам, которые, поднимаясь из классов, ранее бесправных, в шляхетской чистоте совершенно не нуждались и знать ее не хотели, а несли в мир и в век свою новую этику, свой устав, свою новую логику, окончательно добивая смертельно раненный класс, произведший Достоевского и столько ему любезный... Отсюда и романтическая любовь Достоевского к призракам старинного дворянского благополучия в повестях Кохановской либо в каком-нибудь "Фроле Скабееве" Аверкиева, которого за комедию эту Достоевский, не обинуясь, произвел в "великие таланты" -- именно как певца старобоярского, допетровской табели о рангах, дворянства... (Письмо к Страхову. Соч. Т. I, 278--279).