-- Да ведь нашему разговору 23 года... С лишком две земские давности.
-- Да, конечно, все это изжитое и пережитое, но я не чувствовал себя вправе... Вот теперь...
И, действительно, написал же он виноватому письмецо! Жутко было читать!
Он не был охотником до корреспонденции и вряд ли оставил по себе много писем не семейного характера. Но их следовало бы собрать, потому что они должны быть великолепны и по форме, и по умению вложить массу содержания в сравнительно немногие строки. Мне случалось не получать от него письма многими месяцами. Но вдруг придет кипа листков, исписанных странным и твердым крупным почерком, с нарисованными буквами, потомками уставных почерков XVII века, и выглянет из них вся, на этот срок накопленная, Москва или весь Юрьев, а между строк -- вся большая, внимательная, наблюдательная, серьезно-улыбчивая душа самого Евгения Вячеславовича... В последнем десятилетии, кажется, он более всего переписывался с отцом моим, а своим тестем, Валентином Николаевичем Амфитеатровым [Валентин Николаевич Амфитеатров (ок. 1833--1908) -- священник, протоиерей Архангельского собора в московском Кремле. Отец А.В. Амфитеатрова. Духовник сестры Л.Н. Толстого Марии Николаевны. Автор книги "Очерки библейской истории Ветхого Завета" (М., 1895).]. Переписка должна быть чрезвычайно любопытна, тем более, что оба корреспондента были людьми и взглядов, и темпераментов, полярно противоположных.
Громадный характер, воспитанный громадным опытом: таким запечатлелся навсегда в моей любви и памяти образ Евгения Пассека. Когда о нем теперь пишут только как о ректоре Юрьевского университета, затравленном местью министерской реакции за верность академической реформе, мне становится почти досадно, что такая большая и гордая сила разрешается общественным участием во что-то вроде жалобы и упрека. На эту линию Евгений никогда не унизил бы своего самолюбия,-- он никогда не претендовал казаться и рисоваться сверхчеловеческим, но умел им быть. Я не думаю, чтобы, поминая Евгения Пассека, многие люди могли похвалиться, что они оказали ему личную услугу, о которой он просил. Он был весь самостоятельность, скован из самопомощи,-- это в нашем-то слабосильном, утло метавшемся, то и дело тонувшем и за соломинки хватавшемся поколении "восьмидесятников"! Всяко я его знавал и видал,-- и на возу, и под возом, и всегда он был один и тот же: спокойный, ласковый, веселый, вежливый, с доброжелательною улыбкою на губах, с затаенною иронией в маленьких серых глазках, будто запухших в орбитах своих...
Вот -- Пассек студент-математик, вот юрист, со скромными средствами, умеренный театрал, самоучкою изучающий теорию музыки, чтобы писать оперетку из египетской жизни на собственное либретто... Вот -- Пассек богатый человек, получивший крупное наследство, которое с головокружительною быстротою съедают один известный московский антрепренер, мир его праху, и некоторая литературная компания, собиравшаяся издавать радикальную газету, но издавшая только греческую грамматику... Вот -- Пассек автор изумительного студенческого сочинения по финансовому праву, поданного Янжулу... Вот -- Пассек на великолепной, но опустелой квартире своей в Трубном переулке стоит среди адски холодного зала и рубит топором ломберный стол...
-- Что вы делаете, Евгений Вячеславович?!
-- Не мерзнуть же... надо топить...
Вот -- Пассек, исчезнув из Москвы, преспокойно выныривает в петроградской "Аркадии" хористом и комиком на вторых ролях в оперетке Лентовского [Лентовский Михаил Валентинович (1843--1906) -- антрепренер, режиссер, актер, начинавший в Малом театре. Автор водевилей. Поставил около 280 пьес, основал 11 театров в Москве, Петербурге, Н. Новгороде, в том числе московский увеселительный сад "Эрмитаж" (1876) с несколькими театрами на открытых площадках и "Скоморох" (1881--1882 и 1885--1895; здесь в 1895 г. состоялась одна из премьер "Власти тьмы" Л.Н. Толстого). В 1898--1901 гг.-- режиссер Московской частной оперы С.И. Мамонтова.]... Вот он опять в университете, бьется, как рыба об лед, "за стол и квартиру" управляет меблированными комнатами. Вот он пишет в юмористических журналах, близко примыкает к нашему молодому кружку в "Будильнике" ["Будильник" (СПб., 1865--1871; М., 1873--1917) -- сатирический еженедельный журнал.], сочиняет уморительную басню "Спор водки с селедкой" и "Руководство для рецензентов". А в профессорских кружках тем временем даже и не подозревают, что легкомысленный "Евгений Роган" и "Мокко" [Евгений Роган, Мокко -- псевдонимы Е.В. Пассека.] из "Будильника",-- тот самый Евгений Пассек,-- блестящая звезда и новая надежда факультета,-- о котором так много говорят в университетском мирке... Вот он, женившийся, остепенившийся, оставленный приуниверситете, проработав два года за границею, возвращается в Москву и схватывается в холодную упорную борьбу с ненаввдящим его сухарем и деспотом Боголеповым, который ни за что не хочет допустить Пассека до кафедры, нужной ему для кого-то из своих любимцев. И в этой борьбе Боголепова,-- увы! -- нелепейше поддерживают некоторые либеральные профессора, не желающие позабыть Пассеку его гимназическое образование в катковском лицее [Императорский лицей в память цесаревича Николая, открытый 13 января 1868 г. М.Н. Катковым и П.М. Леонтьевым в бывшем дворце великого князя Михаила Павловича у Крымского моста.] и фельетоны, которые он когда-то писал за больного А.Д. Курепина для "Нового времени". Одно время Пассека так скрутили этою враждою, что -- хоть бросай вовсе научную карьеру... Вот он обращается к адвокатуре,-- и в самое короткое время по Москве проходит слава о новом присяжном поверенном деловике, который, мол, не из соловьев и златоустов, зато уж в законах силен как никто, и если взялся за дело, то спи, клиент, спокойно: будет честно... Е.В. Пассек любил адвокатуру и мог бы сделать в ее области большую карьеру и громкое имя, не говоря уже о доходности этого труда: хороших цивилистов-то у нас немного... И все-таки он предпочел адвокатуре профессорскую кафедру, да еще в "ссыльном" Юрьевском университете. Туда в девяностых годах министерство сплавляло либо тех, кто был у него в совершенной немилости, как Пассек, либо тех, кто решительно ни в каком другом университете не мог быть показан на кафедре без зазора для науки, но отличался патриотическими чувствами и подавал надежды способствовать руссификации университета... Думаю, что Евгений Вячеславович произвел этот вряд ли выгодный во всех отношениях промен карьеры,-- пожертвовал адвокатурою для профессуры,-- не без насилия над собою и, по всему вероятию, под влиянием моего отца и вообще амфитеатровской семьи, с которою он тесно слился, женившись в 1886 году на сестре моей, Александре Валентиновне. У нас в дому был культ университетской науки, и звание "профессор", "кафедра" окружались чуть ли не мистическим каким-то ореолом, который казался особенно ярким и заманчивым благодаря родственной близости Александра Ивановича Чупрова. Я, грешный скептик, и думал, и думаю,-- что, сделав очень много для своего университета, Е.В. Пассек,-- для себя и даже для общества в широком смысле слова,-- сделал бы гораздо больше, если бы не замариновался в захолустном Юрьеве на скучной кафедре мертвого предмета, имеющего значение лишь гимнастики для юридической мысли. Оставаясь в столице в любой либеральной профессии,-- адвоката ли, публициста ли,-- Пассек был бы столько же силен, как на кафедре своего предмета, и вдесятеро полезнее для русского общественного прогресса, так бедного дельными руководителями. А задатки к общественному руководству были в нем редкостные. Если Юрьевский университет вышел из того жалкого состояния, в которое повергла его после блестящего века германских кафедр нелепая и грубая руссификация девяностых годов, если там утихли распри немцев с русскими, если вообще университет стал опять походить на высшее учебное заведение и оправдывать свое имя,-- Пассеку принадлежит в процессе этом едва ли не главная роль, а, во всяком случае, одна из главных. Как член университетского совета, как декан юридического факультета, как ректор, в течение десяти лет бросал он мост своего редкостного такта и опытного уменья уживаться с людьми между крайними мнениями и партиями, раздиравшими академическую среду, и всегда выходил победителем из острых ее конфликтов. В 1896 году, когда Юрьевский университет был еще в ужасном виде (на юридическом факультете, помнится, не было ни одного русского лектора с ученою степенью),-- я лично наблюдал Евгения Вячеславовича на этой умиротворяюще-творческой работе. Он совсем не ухаживал за немцами, но они ценили в нем европеизм истинно-культурного человека и глубокое уважение к германской науке. Поэтому, когда немцы "ершились", а ершиться им было поводов много, и в большинстве весьма справедливых, Пассек, чуть ли не единственный в совете, умел их "огладить" и привести хоть к какому-нибудь соглашению с бушующими россиянами, а между тем среди последних бывали люди и того духа, который ныне стали называть "истинно-русским". Этих господ Пасек очень не любил, да и они терпеть не могли его, вечного искусного штопателя лопающихся по швам отношений, противоядие всякой громкоголосой провокации. Тем же мостом дипломатического такта тянулся Пассек между профессурою и студенчеством, а в последнем -- между составляющими его в Юрьеве враждующими национальными группами: русскими, немцами, эстонцами, латышами. Нет сомнения, что мало-помалу Пассек втянулся в эту местную академическую полемику, врос в нее корнями, и она ему стала дорога и любезна, как равным образом стал дорог и любезен и университет, воскресением которого из недавней омертвелости он, до известной степени, мог гордиться как делом рук своих.
-- Если бы мы, Женя, жили в конституционной стране, какой бы из вас вышел президент палаты! -- говорил я ему в 1903 году, когда он приехал навестить меня в вологодской ссылке.