-- Клавдія Карловна!-- да вѣдь было же...
А она мнѣ гордо и строго:
-- Ванечка, изъ любви къ страждущему человѣчеству, для спасенія гибнущаго юношества, чтобы утереть слезы отцовъ и матерей, я, какъ могла, исполняла долгъ свой. Но теперь, когда ты взрослый, офицеръ, женихъ... Ахъ, Ванечка! Ванечка! какъ ты могъ подумать? Сколько у тебя братьевъ, -- и лишь ты одинъ дерзнулъ оскорбить меня такъ жестоко. А я тебя еще больше всѣхъ ихъ любила!.. Да-съ!..
-- А балаболка эта, златница мексиканская, -- перемѣнилъ тонъ Жряховъ, -- дѣйствительно, насъ всѣхъ ужасно какъ дружитъ... Вѣдь вотъ, -- обратился онъ къ Ергаеву, -- вижу я васъ въ первый разъ, а вы мнѣ уже удивительно какъ милы. Смотрю на васъ, и молодость вспоминаю, и смѣшны вы мнѣ, и любезны... Только денегъ въ долгъ не просите, а то -- прошу быть знакомымъ -- все, чѣмъ могу... въ память Клавдіи Карловны... помилуйте! за долгъ почту! Потому -- златницею связанъ съ вами... ха-ха-ха! фармазоны мы съ вами, сударь мой, даромъ, что у меня шерсть сѣдая, а у васъ молоко на губахъ не обсохло. Фармазоны-съ, одной ложи фармазоны... Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха!...
* * *
Приглашенный въ "вѣдомство" для разноса, -- смущенный и трепетный, -- стоялъ я -- предъ его превосходительствомъ, о, какимъ, чортъ его побери, превосходительствомъ! -- самимъ Онисимомъ Авксентьевичемъ Жряховымъ. Онъ меня пушилъ, онъ мнѣ грозилъ, а я чувствовалъ себя погибшимъ.
-- Нельзя-съ! убрать-съ! воспретить-съ! прекратить-съ! -- звучали въ ушахъ моихъ жестокія слова, и чувствовалъ я, что на сей разъ слово есть и дѣло, и что я уже убранъ, воспрещенъ, прекращенъ.
-- Министръ-съ...
-- Ваше превосходительство!
-- Не могу съ... Министръ-съ...