-- Ничего не имѣю противъ, -- прохихикалъ юноша.
-- Видите ли, -- началъ Жряховъ, уѣздъ, гдѣ я родился, -- и вотъ гдѣ они, -- кивнулъ онъ на юношу, -- теперь жительствуютъ, медвѣжій уголъ. Тамъ и желѣзная дорога-то недавно прошла -- всего лѣтъ десять, какъ зацѣпилась вѣткою за Николаевку. Дворянства, въ мое время, сидѣло еще по усадьбамъ много, только, по захолустной скукѣ, всѣ такъ между собою перероднились, что во всемъ уѣздѣ не стало ни жениховъ, ни невѣстъ, -- все кузины, да кузены: никакой попъ вѣнчать не станетъ. Ладно-съ. Любвей, стало быть, нема, а безъ любвей -- какая же и общественность? Старикамъ хорошо: водки выпить, въ карты поиграть, а молодому человѣку это -- тьфу! рано! ему романическое подавай, съ чувствами. И, такъ какъ въ романическомъ была у насъ, молодыхъ дворянъ, большая убыль, -- ибо сосѣдскія барышни, зная, что мы не женихи, пребывали къ намъ весьма холодны и готовы были промѣнять всѣхъ насъ гуртомъ на любого франта изъ другихъ уѣздовъ, только бы не былъ кузенъ, -- то впадали мы въ холостую тоску, а чрезъ нее въ огорчительные для родителей и пагубные поступки.
Юноша вдругъ фыркнулъ. Жряховъ пріятно на него уставился:
-- Что вы-съ?
-- Н-и-ничего... я вспомнилъ... продолжайте...
-- Родитель мой, Авксентій Николаевичъ Жряховъ, и родительница, Марья Семеновна, были люди строгіе, богобоязненные. Дѣтей имѣли множество и дрожали надъ ними трепетно. А сынки, то-есть я и братцы мои, удались, какъ нарочно, сорванецъ на сорванцѣ, умы буйные, страсти пылкія... И вотъ-съ, -- тонко улыбнулся разсказчикъ, -- вспоминаю я изъ дѣтства моего такую картину. Пріѣхалъ изъ корпуса на побывку братъ Онисимъ. Мнѣ тогда годовъ девять было, а ему семнадцать, восемнадцатый. Парень -- буря-бурею... Н-ну... Живетъ недѣлю, другую. Вдругъ, въ одинъ прекрасный день -- катастрофа... Онисимъ -- словно туча; горничная Малаша -- вся въ слезахъ; мать ея, скотинца, вопитъ, что кого то погубили и такъ она не оставитъ, пойдеть до самого губернатора; маменька валяется въ обморокахъ и кричитъ, что Онисимъ ей не сынъ и видѣть она его, безпутнаго, но хочетъ: а папенька ходитъ по кабинету, палитъ трубку, разводитъ руками и бормочетъ:
-- Что-жъ подѣлаешь? Ничего не подѣлаешь. Человѣкъ молодой. Законъ природы, законъ природы!
Малашѣ дали сто рублей и убрали ея изъ дома, но... недѣли двѣ спустя, въ слезахъ была прачка Устя, и про походъ къ губернатору вопила Устина тетка. Еще черезъ недѣлю -- Груша съ деревни, и Грушинъ отецъ явился въ усадьбу съ преогромнымъ коломъ. Съ березовымъ-съ. Положеніе становилось серьезно. Папенька съ маменькою, хотя люди достаточные, однако не фабриковали фальшивыхъ бумажекъ, чтобы съ легкостью располагать сторублевками. А ихъ, судя по энергіи брата Онисима и обилію крестьянскихъ дѣвицъ въ околоткѣ, надо было заготовитъ преогромный запасъ. Чувствуя себя безсильною предъ сыновнимъ фатумомъ, мамаша продолжала рыдать, проклинать и падать въ обмороки, а папаша -- куритъ трубку и разсуждать:
-- Что-жъ подѣлаешь? Ничего не подѣлаешь. Законъ природы!
И вотъ тутъ-то впервые слетѣлъ къ намъ съ небеси ангель-избавитель, въ лицѣ Клавдіи Карловны.