-- А Потресова?
-- Точно так же.
-- Ну, полно вам представляться: как вам его не знать, он же журналист?
-- Разве вы думаете, что у журналистов нет другого дела, как знакомиться друг с другом?
В заключение берут подписку о невыезде из Петрограда и... обязательство не читать лекций и не делать никаких публичных выступлений иначе, как испросив разрешения у Чека. Только этим обязательством выдан был истинный и основной смысл ареста. Оно, собственно говоря, прозвучало в моих ушах приговором к медленному голодному умиранию, так как после запрещения большевиками всех "буржуазных" газет публичные лекции явились для меня единственным источником чего-то, хоть несколько похожего на заработок. А, понятно, удовольствию обращаться с покорнейшею просьбою к разбойникам "Гороховой, 2" я предпочел лучше вовсе не читать лекций и мертво промолчал два года.
Третий мой случай. Летом 1920 года Максим Горький глубоко огорчил все русское культурное общество, напечатав очень гнусную статью -- льстивый гимн Ленину [См.: Горький М. Владимир Ильич Ленин // Коммунистический интернационал. 1920. No 12. С. 1927--1936 (номер вышел в июле).]. Этот последний возвеличивался Горьким выше Петра Великого, объявлялся гением, сверхчеловеком, которому позволительно делать опыты социальной вивисекции над организмом России, потому что это-де спасительные для мира "опыты в планетарных размерах". И наконец, Горький называл Ленина "святым мучеником" за то, что диктатор русской коммунистической революции, видите ли, очень страдает душою, когда отправляет "контрреволюционеров" на расстрел. Действительно, нельзя не пожалеть бедного страдальца. Его правительство сознается в истреблении 1 800 000 человек. Цифра эта обозначает, что палачи Ленина убивали ежегодно 450 000, ежедневно 1250, ежечасно 52 человека. Значит, считая по одной минуте жалости на каждого убитого, г. Ленину оставалось в каждом часе всего лишь 8 минут для отдыха от его душевных страданий. Чем так много и беспросветно страдать, пожалуй, было бы лучше просто... не расстреливать?!
Во время нашей общей эмиграции при царском режиме в Париже и Италии мы с Горьким были большие друзья. В России двойственная и двусмысленная позиция, им занятая между торжествующими большевиками и гонимою интеллигенцией, значительно охладила наши отношения. Некоторыми своими ходатайствами за пленников Чека Горький несомненно приносил пользу, но она далеко не искупала вреда, который приносил он в качестве "оподлителя" интеллигенции, дрессировщика ее на покорность, словно голодной собаки издали показываемым кусочком хлеба. В качестве коммунистического министра без портфеля этот двуликий Янус сделался очень антипатичен. Но все же такой низкопоклонной выходки, как статья о Ленине, я от Горького никак не ожидал. Я счел своим долгом ответить на этот гадкий гимн произволу и насилию очень резкою статьею под названием "Ленин и Горький". Напечатать ее я не мог, так как другой прессы, кроме официальной большевицкой, уже давно не существовало, равно как и тайных типографий, а старые связи с заграницей я уже растерял, новые еще не народились. Но статья разошлась по Петрограду в множестве рукописных копий.
-- Что же вы наделали? -- предупреждали меня знакомые из большевиков старой эмигрантской формации. -- Ведь в Чека доставлено уже несколько копий вашей статьи!
Однако Чека безмолвствовало.
Приехал в Петроград знаменитый английский писатель Уэллс, приглашенный Горьким и Красиным видеть и описать, как прекрасно устроена большевиками новая коммунистическая Россия. В то, чтобы Уэллс был куплен большевиками за деньги, я не верю: и ему не расчет, и им не по карману. Но он прибыл с предвзятым намерением использовать русскую коммунистическую революцию как удар контраста по ультрабуржуазному консерватизму Англии, -- написать дидактический памфлет вроде, что ли, "Германии" Тацита. Поэтому, конечно, Уэллс уже и сам приготовился рассматривать Советскую Россию сквозь розовые очки. Вдобавок к тому, он в Петрограде остановился у Горького, жил только в кругу Горького, видел только то, что ему показывали Горький и его друзья. Отсюда впоследствии возникла книга Уэллса "Россия во мгле", возмутительная для каждого русского, если он не большевик, но и большевики-то, которые поумнее и почестнее, ею брезгуют: пересолил приятель! Лучшая характеристика этого произведения, по-моему, заключается в том, что первый русский перевод его поторопились сделать не большевики, которых оно желало обласкать, а вместо того сконфузило, но эмигранты-монархисты, остроумно увидевшие в нем удобный повод явить почтеннейшей публике (ведь Уэллс, как романист, в русской интеллигенции очень любим и авторитетен, да и кто же станет спорить, что не по заслугам?) легкомысленную лживость, беспардонную болтовню и глубочайшее невежество этого "знатного иностранца" на гастролях у Смольного [См.: Уэллс Г. Россия во мгле / Пер. с англ. с предисл. Н.С. Трубецкого. София. 1921. Издание это подготовлено не монархистами, а евразийцами.].