Судебное следствие выяснило под "делом чести" весьма грязную изнанку. Стрелявший журналист палил в приятеля вовсе не "за жену", а за то, что журналист стреляный, приобретя у него жену эту по взаимному соглашению на весьма сходных условиях, стал затем отлынивать от платежей. Отлынивал же, во-первых, потому, что оскудел средствами, а во-вторых, находя несправедливым: "За что же я один плачу? Пусть и "другие" платят!" Ибо, подобно Клеопатре в "Египетских ночах", la regina ne aveva moeti (царица их имела много (ит.)). В обвинительном акте все оказались равно прелестны: и подсудимый стрелок-супруг, и стреляный любовник-свидетель, и Клеопатра их, переходившая из рук в руки даже не по годам, как римлянки упадочных веков, но чуть ли не по месяцам. А.С. Суворин в одном из писем ко мне выразительно аттестовал эту историю "собачьей свадьбой". Пожалуй, наиболее правильная и точная характеристика.
Ринк отнесся к этому делу чрезвычайно серьезно и, в своей обычной манере нравственного возмездия, беспощадно. Подсудимого он, конечно, привел-таки к оправдательному приговору. Но полагаю, что бедняга, пожалуй, предпочел бы тюремное заключение и даже ссылку необходимости публично выслушать бичующее заключение Ринка, без церемоний причислившее его к сонму "невиновных, но не заслуживающих никакого снисхождения". Единственным утешением неудачному стрелку могло служить разве только то обстоятельство, что его сопернику, стреляному журналисту, досталось еще больше. О нем Ринк выразился:
-- От журналиста, как человека, претендующего быть глашатаем общественной совести, общество вправе требовать если не геройства чести, - Бог уж с ним! - то, по крайней мере, хоть обыкновенной-то порядочности. Но, к сожалению, данные обвинительного акта, вполне подтвержденные и расширенные свидетельскими показаниями, обнаружили в поведении свидетеля Имярек какую-то, напротив, даже необыкновенную непорядочность.
Суровость Ринка к горемычному свидетелю была сильно пришпорена бестактностью этого последнего. Накануне разбирательства дела этот легкомысленнейший человек имел глупость явиться к Ринку с требованием "закрыть двери" завтрашнего заседания. Как Ринк встречал подобные просьбы, мною подробно и с его именем рассказано в новой моей повести "Без сердца", сюжет которой я от него же и получил некогда. В данном же случае бестактность журналиста осложнилась еще намеками, что если "да", то он будет впредь охотно и усердно рекламировать Ринка в печати, а если "нет", то располагает достаточным влиянием, чтобы в печати же отомстить. Ринк страшно возмутился и, уж конечно, вместо того чтобы закрыть двери, распахнул их настежь... можно сказать, даже с петель снял!
А на суде этот горемыка-свидетель сделал еще вторую нелепость. В своем прошлом он имел несчастие уголовной судимости, с лишением прав и ссылкою в места не столь отдаленные. Преступление его было мелкое, мальчишеское и давно уже "ушло в тень времен". Уверенный в том свидетель с немалым легкомыслием вздумал использовать свое забвенное прошлое отнюдь не к стыду, но к славе своей. И на председательский вопрос о судимости гордо заявил:
-- Да, судился, был сослан и лишен прав.
-- По какому обвинению?
-- За политическое преступление. Несчастный позабыл об ужасной памяти Ринка!
Евгений Романович промолчал и сделал вид, что удовлетворен. Но затем он каждому новому свидетелю предлагал вопрос:
-- Не знаете ли вы, за что судился и лишен прав свидетель Имярек? Один сказал: