Пауза. Затем - упавшим, расслабленным голосом:
-- Сам же он говорит: за политическое преступление.
Долго потом свидетель Имярек ходил с револьвером в кармане, сомневаясь, кого ему лучше хватить - себя или Ринка... Однако обошлось, зарубцевалось.
Впоследствии, когда Ринк перекочевал из товарищей председателя в присяжные поверенные, но в адвокатуре не имел успеха, Имярек напечатал о нем мстительную статью, в которой неоднократно подчеркивал с язвительностью, что, "видно, в скромном фраке адвоката острить не так удобно и свободно, как в шитом золотом председательском мундире".
Ринк прочитал и сказал с задумчивостью:
-- Дался же ему мой фрак! В одном столбце три раза о фраке! Не может, чудак, говорить спокойно, когда дело касается носильного платья!
Ринк был, несомненно, одним из самых сложных людей, каких случалось мне близко знать в моей жизни. Добр он был беспредельно, но не знаю, любил ли он тех, к кому был добр. Вечно искал человека себе по душе и то и дело влюблялся в каждую новую свою находку до страсти, до самоотвержения, но с такою же легкостью терял людей по первому в них разочарованию. Был очень религиозен, православно религиозен, и кругом "вольтерианец". Был юрист строгой моральной закваски - и не поручусь, много ли он уважал право, которому служил, да, пожалуй, и мораль, которую внушал. Потому что прорывались у него сквозь мирный пепел добродетельных настроений вспышки истинно мефистофельские.
В упоминавшемся уже деле Едина выяснилось перекрестным запросом, что один свидетель, мальчик из мучного лабаза, знал о хозяйских проделках гораздо больше, чем показывает. А узнать он мог, только прочитав письмо, которое было ему поручено Единым отнести к одному из сообщников.
-- Вы прочитали письмо? - спрашивает Ринк.
-- Нет... как можно!