Он был кремень из веселых, с шуточками. Иногда был забавен цельностью истинно местечковой непочатой натуры, иногда уж очень пересаливал, становился досаден и злил. Мы с ним, помнится, ладили довольно хорошо. Но иных сотрудников он выводил из терпения - до белого каления!.. И с хохотом повторялось в редакции, да и в публике по Москве, трагическое восклицание Дорошевича, обращенное к Абраму Липскерову в высоко библейском стиле:
-- Авраам, Авраам! заколи Исаака!
Но Авраам Исаака не закалывал - и умно делал. Не знаю, сохранились эти между братьями добрые отношения впоследствии. Кто-то, помнится, рассказывал мне, верно или неверно, что они поссорились и разошлись. Но в мое время если "Новости дня" выдерживали безумную расточительность своего издателя и умудрялись даже процветать, то творцом и хранителем этого чуда был, конечно, прижимистый и оборотливый Исаак.
Эрманс пришел к "Новостям дня", так сказать, в семейном порядке: он был и родственник, и свойственник Липскеровых. Дорошевича сблизило с ними его временное увлечение конским спортом, бегами и скачками, а свел его с редакцией, сколько помню, некто Гикиш, прогорелый московский барин неопределенных средств к существованию, но весьма порядочного тона и в спортивных премудростях знаток и авторитет. Кажется, они одно время даже и квартировали вместе - Эрманс, Дорошевич и Гикиш, - но это было еще до моего возвращения из Тифлиса в Москву. Московское общество конца 80-х и первой половины 90-х годов прошлого века было эпидемически захвачено гипподромом и тотализатором. Игроком Влас никогда не был, но интерес к наблюдению за играющей в "тотошку" Москвой имел острый и неотступно внимательный. Он изучил кентаврический - получеловеческий, полулошадиный - мир бегов и скачек, как никто другой из газетных хроникеров, за исключением немногих "избранных" репортеров-специалистов.
Из последних в Москве выдавались: всеобщий приятель Владимир Алексеевич Гиляровский - "дядя Гиляй", вездесущий "король репортеров" и неугомонный стихотворец-импровизатор - и некий Иванов. Этот "имени векам не передал", а между тем весьма того заслуживал оригинальностью своих заметок. Для него лошадиный спорт был не забавою, но делом жизни - возвышенным, поэтическим, почти божественным вдохновением, чуть не религией. Отчеты о прытких Гальтиморах и Фино Мушах звучали под его лаконически сильным и священнодейственным пером не сухими цифрами минут, секунд, дистанций, в пересыпь с англо-конюшенными терминами, как у других отметчиков, но торжественным языком описаний гомерических. Знаменитые "лошадиные" главы "Холстомера" и "Анны Карениной", в сравнении с поэзией Иванова, сухая проза. С первого же появления "фаворита" на старте Иванов уже благоговел пред ним и воспевал его если не гекзаметром (о чем, я думаю, весьма сожалел), то речениями и тоном, достойными "Илиады" в переводе Гнедича или карамзинской "Истории государства Российского". Я должен признаться в полном своем невежестве по лошадиной части. На скачках за всю жизнь мою был четыре раза, да и то не затем, чтобы смотреть, как бегут лошади, но - как сидят в трибунах знакомые дамы. О процессе же и результате конских состязаний всегда держался мнения покойного Наср-Эддина, шаха персидского:
-- Что одна лошадь бежит быстрее другой, это я знаю, а которая именно - мне решительно все равно.
Поэтому нас обоих - меня, как профана, Дорошевича, как скептика-пародиста, - гомерические отчеты Иванова заставляли хохотать до слез: что может быть смешнее бессознательной пародии? Тем более что Дорошевич умел удивительно комично их декламировать. Но знатоки Иванова очень уважали, ценили и слушались. Например, Н.П. Шубинской, известный присяжный поверенный, супруг знаменитой артистки М.Н. Ермоловой, впоследствии октябрист и член Государственной думы, во все возрасты жизни - непреложный авторитет по беговому спорту и коннозаводческим вопросам. Тоже делался поэтом, когда - о рысаке! Едва ли не Шубинской и поместил Иванова в "Новости дня", в которых он (по крайней мере, в мое время) чувствовал себя полухозяином по силе своего влияния на Липскерова. Абрам Яковлевич веровал в Шубинского, как в чудотворную икону: что Николай Петрович скажет, то и будет. Не знаю, сохранились ли эти отношения позднее. Ивановым Липскеров очень дорожил, во-первых, потому, что его действительно Москва читала, а во-вторых, сам Абрам Яковлевич, мало сказать, горел - пламенел энтузиазмом к лошадиному спорту... Ну, и заплатил же он за энтузиазм этот! Большую часть липскеровского состояния съели никуда не годные лошади в якобы образцовых конюшнях...
В.А. Гиляровский, русский Жиль Блаз, человек, прошедший все состояния включительно до "пластуна" в казачьем отряде, фигура столь исключительно живописная, что когда-нибудь надо будет изобразить ее не мельком, но в заслуженной подробности. На барельефе весьма скверного памятника Гоголю в Москве Гиляй увековечен скульптором Андреевым в виде Тараса Бульбы. Толстовский Ерошка, лишь ошибкою судьбы завлеченный из первобытных зарослей на Тереке в каменные стены столицы, он был рожден на свет с предназначением, чтобы с ним приключалось самое неожиданное и необыкновенное. Даже в области спорта, в котором он, что называется, "собаку съел и моськой закусил". Он издавал в Москве много лет спортивный листок, состоявший из афиш и объявлений и, таким образом, казалось бы, застрахованный казенностью содержания от внимания и придирок цензуры. И вдруг однажды - стоп! листок задержан, а Гиляровский вызван в цензурный комитет. Является с недоумением и с еще большим недоумением узнает, что листок не может быть выпущен без разрешения... духовной цензуры!
-- Помилуйте! - вопит Гиляровский. - Это фантасмагория какая-то! К отцу архимандриту?! Да что же будет смотреть в спортивном листке отец архимандрит? Афиши, подписанные обер-полицеймейстером? Список фаворитов?
-- Да-с, вот именно список фаворитов... Полюбуйтесь, что у вас там - в списке фаворитов!