-- Да что вы врете? Прочитайте нынешний "За день": он печатает новые обличения, по которым Шильдбаху тюрьмы мало...
-- Ну уж не знаю... говорят.
А между тем я сказал уже однажды и с настойчивостью повторю еще раз, немногих журналистов знал я столь щепетильных в денежных счетах вне своего прямого литературного заработка, как Влас Дорошевич. Я мог бы насчитать немало случаев, когда он в весьма тугих обстоятельствах отказывался от возможности самого доброжелательного и от искренней души предлагаемого займа, потому что: "А черт его знает? Вдруг о нем писать придется? Ан, руки-то и связаны..."
Однажды в очень трудную минуту, прижатый совершенно к стене каким-то взысканием, он взял взаймы триста рублей у одного дирижера цыганского хора, с которым, как и со всем хором, был в самых приятельских отношениях. А потом приятелю, соседу Власа по "Метрополю", г. Чижевичу, пришлось целую ночь отпаивать его валериановыми каплями от нервного припадка. Власу помстилось, будто цыганский дирижер после займа заговорил с ним как-то по-новому - "амикошонски", будто с человеком обязанным...
-- Что же он, скотина, воображает, будто он мне взятку дал? Кончилось дело тем, что без вины виноватая "скотина", вызванная по телефону, чуть ли не коленопреклонением вопияла:
-- Влас Михайлович! обругай меня, ради Бога, в газете, как хочешь, - хотя бы до того, чтобы мне хор распустить и дело бросить, только не думай ты, что я против тебя прохвост!
Много и пестро клеветали на Дорошевича, но этот человек подвижной, как ртуть, мысли и, пожалуй, слабой воли, замученной в трудном детстве и голодной юности, а после успеха избалованной и капризной, был глубоко порядочен чувством. Лицемерить, фарисействовать он не умел. Демон никогда не внушал ему речей Ипполита Маркелыча Удушьева "о честности высокой", хотя, право же, он был честнее многих тысяч из тех, которые без склонения этого слова во всех падежах страницы не напишут, десятка фраз не свяжут. Но он любил жизнь, любил наслаждение, "пил из чаши бытия с закрытыми глазами" - и тем страстнее и жаднее, что смолоду-то хватил уж очень много и голода, и холода, и всякого тяжкого жития. И в разговоре, и в газете он держал себя либо эпикурейцем, весело и откровенно грешащим в свое удовольствие, либо мытарем, покаянно биющим себя в перси.
Не считал себя в праведниках, а потому снисходил искренним человеческим участием, как друг и товарищ, к чужому падению и греху. Все униженное, оскорбленное, страдающее, огорченное, отвергнутое суровою жестокостью и условною взыскательностью общества находило в нем, будущем авторе "Сахалина", чутко отзывчивого защитника и друга. Одною из специальностей его пера были благотворительные обращения к публике. Он писал их удивительно просто, но с таким проникновенным теплом, что пожертвования сыпались градом.
-- Каналья! - полусерьезно бранил он одного из спасенных им театральных бедняков, чахоточного суфлера К. - Пришел вчера перед отъездом в Крым благодарить: платье новое с иголочки, часы, цепочка, - и мне же денег взаймы предлагает: "Ежели, говорит, сотню-другую, пожалуйста, с удовольствием могу..." А у меня сапоги лопнули, и я вторую неделю не могу купить новых!
Выбором предметов благотворительности Влас часто не только смущал, но даже возмущал иные чересчур добродетельные души. Одно из самых потрясающих и действенных своих обращений он написал в пользу бывшей опереточной звезды, с репутацией кокотки, прожившей в годы своего блеска сотни тысяч, а теперь, старая и больная, в последнем градусе чахотки, она лежала в сыром углу подвальной квартиры, да из того гнали... Для обращения этого Дорошевич с поразительным искусством и темпераментом использовал знаменитую "Нищую" Беранже, с ее трагическим припевом: "Она была мечтой поэта - подайте Христа ради ей!"