-- Вы полагаете?
-- Да, потому что я знаю это по опыту. И если вы спросите меня: "Как дошла ты до жизни такой?" -- как угораздило меня, женщину из порядочного общества, не без образования, недурную собой, попасть кельнершей в константинопольский кафешантан -- я вам отвечу: всему виною мое наизаконнейшее супружество с Василием Павловичем Голицыным, крестьянином... вам все равно, какой губернии, уезда, волости и села. Положим, что "Горелова, Неелова, Неурожайки то ж"! В супружество это меня толкнули черт и идея. А из супружества -- после двухлетней каторги... слышите ли? каторги -- вырвали необходимость и добрые люди.
Моя девичья фамилия -- Сарай-Бермятова, как видите, "во мне кипела кровь татар". Однако, должно быть, кипела очень давно. Я помню родословное дерево в кабинете моего отца; оно было преогромное -- корни крылись где-то за Дмитрием Донским или Иваном Калитою. Мой отец-покойник -- не тем будет помянут -- проел на своем веку несколько состояний и, чтобы поправить дела, женился на купеческой вдове, очень красивой, нельзя сказать, чтобы умной, но довольно богатой: тысяч на двести--триста капитала. Единственный плод этого брака -- ваша покорнейшая...
Матери я не помню: мне было три или четыре года, когда она умерла. Отца помню отлично: изящный такой, седоватый джентльмен с постоянно французскою речью и манерами маркиза. Говорят, смолоду был красавец и великий победитель сердец. Сорок лет он прожил на свете баловнем судьбы и превосходнейших наследств: все прямо в рот летели жареные голуби. "Птичка Божия не знала ни заботы, ни труда". Под старость он вдруг вообразил себя дельцом... Выбрали его директором банка... Как шли в банке дела, не знаю, но в один прескверный день была назначена экстренная ревизия. Папаша в это утро встал очень веселый. За кофе он как ни в чем не бывало шутил со мной и моей гувернанткою -- весьма хорошенькою офранцуженной полькой; как я потом узнала, этой барыньке не хватало только развода с первым мужем, чтобы сделаться моей мачехой. Пришел из банка рассыльный -- сказать папаше, что его ждут.
-- Сейчас, сейчас, сейча-а-ас, -- пропел папаша на мотив шансоньетки, -- я готова, готова, готова... но тсс! об этом ни слова... молчи!
Встал из-за стола, поцеловав меня в голову, пожал руку гувернантке, прошел, что-то насвистывая, в свой кабинет и... пустил себе пулю в висок! Недели три шумели газеты о его рыцарском расчете с собою: вот, мол, как умирают Сарай-Бермятовы -- порядочные люди, без страха и упрека -- римляне девятнадцатого века! Не знаю: может быть, это и впрямь очень красиво быть самоубийцей a la romaine {По-римски (фр.).}... только римляне, кажется, не растрачивали предварительно чужих денег и не делали нищими своих дочерей.
Осталась я одна-одинешенька: мне шел уже восемнадцатый год. Моя гувернантка, оплакав своего покойного благодетеля, осушила глазки и поступила экономкою pour tout faere {На все (фр.).} к одному местному тузу. На прощание она дала мне дружеский совет -- последовать ее примеру, если к тому представится выгодный случай.
-- У вас ничего нет, вы ничего не знаете, избалованы, не готовы к жизни; вы погубите свою молодость в бесполезной борьбе с нуждою... А между тем молодость и красота -- капитал. Ma petit cherie {Моя милочка (фр.).}, помните, что люди бывают молоды только раз в жизни. Хватайте счастье таким, каким оно вас найдет.
Порядочное таки дрянцо была эта госпожа!
Я ее не послушала, а вместо того собрала свои пожитки, сколотила кое-какие деньжонки и махнула в Питер -- учиться. Чему -- я, когда ехала, еще сама не знала. Призванья у меня не было; все равно -- чему, лишь бы потом самой зарабатывать хлеб. Приехала: тпру! без диплома никуда не пускают. Сунулась я экзаменоваться на домашнюю учительницу: провалилась! хорошо, значит, учили дома. Пришлось готовиться сызнова.