Помню одну польку из Киева. Что эту к нам занесло -- решительно не понимаю. Она повертелась у нас дня два -- в полном недоумении: что мы за люди? куда это она попала? Наконец, надо полагать, решила, что мы дураки, и не только жить с нами, но и думать-то о нас не стоит.
-- О, душко, як же у вас тенксно, -- сказала она мне вечером во вторник, а утром в среду я узнала, что нашей гостьи уже и след простыл.
Колония очень гордилась моею приспособленностью к крестьянскому быту. NN писал мне восторженные письма: он видел во мне как бы воплощение своей идеи, доказательство, что она не миф, не бред, что привить культурную натуру к почве и ручному труду вовсе не такая тяжелая задача, как думают... До какой степени все это меня разжигало и пришпоривало, вы и вообразить не можете. Я не шутя возомнила себя в некотором роде звеном, должным связать в одно целое великую цепь между барином и мужиком.
В эту-то пору и выплыл на свет вопрос о Василии Павловиче Голицыне и моем с ним законном браке.
Васька Голицын был круглый бобыль: двор у него кое-какой был, но во дворе ни кошки, ни плошки, а только мальчонка лет семи от первой жены, которую Василий похоронил года три назад. От земли он отбился, а жил -- чем Бог пошлет: мастачил на все руки -- и кузнец, и столяр, и слесарь, и медник, и лудильщик. Способностями природа не обидела, но в отместку наградила необузданною ленью, страстью к выпивке и стремлением к трактирной культуре, к "спинжаку", как окрестил это Глеб Членский. Он презирал серое мужичье, водился с волостным писарем и сельским учителем -- весьма франтоватым и недалеким по уму юношей из купчиков, бегающих от воинской повинности. Тогда это еще практиковалось. К нам он заходил -- "для образованного общества". Мужчины Ваську недолюбливали.
-- Это культуртрегер кабацкого пошиба, -- горячился Сереженька, -- жилетка, гармоника, дутые сапоги, сладкая водка, "барышня, дозвольте разделить компанию"... вот это что! Дайте ему деньги -- он сейчас либо кабак откроет, либо станет торговать землей. В нем кулак сидит, зерно кулаческое.
Мы, женщины, отнеслись к Василию с большею терпимостью. Во-первых, с ним было нескучно, а когда он старался быть любезным, то оказывался совсем комиком: точно медведь пытается протанцевать качучу. Во-вторых, он выглядел все же почище и более отесанным, чем серая масса, окружавшая нас; да -- что греха таить? -- и некоторые из наших колонистов, в своем благом усердии уподобиться мужику, пересаливали в неряшестве и доходили до немалого свинства. Иногда это сильно надоедало, утомляло, раздражало, казалось актерством, рисовкою: люди кокетничали нечистоплотностью, как другие кокетничают "красой ногтей". Из себя Василий был молодец: большой, широкоплечий парень; зубы -- как сахар, всегда оскаленные улыбкою. Наши мужчины находили эту улыбку фальшивою и неприятною.
-- Он -- каналья, ваш Васька Голицын, -- уверяли они (мы находили особенное удовольствие дразнить товарищей, выхваляя Василия), -- он себе на уме. Балагурит, а в уме считает да прикидывает. Вы посмотрите, какие у него глаза -- холодные, жесткие, наглые; сам смеется, а глаза и не улыбнутся.
Как-то раз на жнивье одна из подружек, полуднуя, говорит мне:
-- Что, Васька Голицын к вам все ходит?