Кровь заливает мои щеки.
-- Молчать!
Он, в испуге, отступает на шаг.
-- Жорж, что с вами?
-- Молчать!"
Именно -- "у меня ни-ни-ни! держать ухо востро!" И -- "я хочу", "я захотел", "я расхотел"... Только и разговора! Андрей Петрович сидит с Жоржем и советуется о революционной тактике. Жоржу это -- нож острый. "Я не хочу его видеть. Не хочу говорить о делах. Я знаю его слова, благоразумные поучения". Кроме самого Жоржа, Жоржу ничто другое не интересно: "Я сам себя знаю! сам!"
Хлестаковщина может лгать вверх -- аристократически и вниз -- демократически. Ивану Александровичу льстило лгать вверх: будто он держит в страхе и трепете Государственный совет. Жоржу лестно лгать вниз и пугать публику требовательною вошью в рубашке... Увы! Иван Александрович вряд ли хорошо понимал, что это, собственно говоря, за штука такая -- Государственный совет, а Жорж вряд ли испытывал когда-либо ощущение вши, ютящейся в рубашке.
Ибо те, кому подобное ощущение знакомо реально, не умозрительно, не вступают со вшами в байроническую полемику, ведущую к байроническому же выступлению на улицу, с целью изумить мир злодейством, но употребляют свободное от черного труда время свое именно на тот полезный предмет, чтобы избавить платье и тело свое от сказанных зловредных насекомых. Завелась вошь,-- вычесывай ее и бей, а импульсов морали от нее искать -- и смрадно, и тщетно. Ибо вошь, -- так она вошь и есть, и от вшивого импульса будет и мораль вшивая.
Когда "Конь бледный" достиг эмигрантских кругов за границею, публика их откликнулась дружным приговором:
-- Да это -- моральная азефщина!..