Она затарахтела своим железным смехом.
-- Я ж его остерегала, что много на себя берет... Только он глупый был, недогадливый... Даже и тогда говорила, когда он меня к псарям, которыми попрекаешь, по двору за косу волочил... Он тащил, а я ему грубого слова не сказала... Только одно твердила: "Ой, Никита Антонович, сладишь ли? Ой, берегись, родненький, совладаешь ли?.." Глупенький! Он думал, что я его дразню, будто он меня не осилит. Эка невидаль, подумаешь, этакому здоровенному мужчинище с девчонкою не управиться. Голова с мозгами! Мне восемнадцать лет тогда едва минуло. Я худенькая, тощенькая была, как былинка. Не о себе я... его, дурака, предупреждала, что он с самим собою не сладит и сердце его такого дела не вместит!.. Не понял! Ну и того...
Луна выразительно моргнула и на мгновенье осталась с закрытыми глазами.
-- Ты знала, что он застрелится? -- тихо спросил Антон.
-- А, конечно, знала... то есть -- застрелятся ли, иначе ли как, но что пережить не должны... и руки на себя наложат...-- подозревала...
-- И не остановила? не спасла?
-- Вона? -- с удивлением воскликнула Марина Пантелеймоновна.-- Этакой срам на себя принявши, я же и спасай?!
Она засмеялась сухо и громко.
-- Мне тогда Митрий-доезжачий говорил: "Беги в город, губернатору жалуйся! теперь этого нельзя, что он дерзнул, за это строго..." А я молчу: зачем мне губернатор? что мне свой стыд по людям разносить? Кто наблудил, тот сам себя и накажет.
-- Звал ведь он тебя назад-то к себе... каялся...