-- Звал, да я не пошла. Ты вот дразнишься,-- "как тряпку",-- хочешь меня в гнев привести... Нет, Антошенька, душенька! Человека, который с характером, как тряпку не отшвырнешь!.. Она, тряпка-то брошенная, вокруг шеи обернется да и задушит!.. Мы с маменькой твоей, покойницею, людьми пошвыривали, точно,-- в достаточности! И хорошими, случалось, людьми... А собою швырять мы никому не позволяли, нет! За себя постоять умели...
-- Развратничали вы вместе,-- больше ничего! -- пробормотал Антон себе под нос, нервно и злобно.
Марина Пантелеймоновна ничего на это не ответила, только посмотрела на него пристально и остро. Антон вспыхнул в лице, хрустнул переплетенными пальцами своих худых рук, что обозначало у него большое волнение и смущение, и отвернулся.
-- Баба ты! баба! -- протяжно повторила Марина Пантелеймоновна.
Антон взглянул на нее с угрозою.
-- Наш дом -- отживший, мертвый! -- сказал он с расстановкою.-- Труп семьи, труп рода... конец! разложение! В старой детской книжке, в "Путешествии под водою" помню я картинку: осьминог охватил матроса щупальцами,-- присосался к нему со всех сторон и уже не оторвется, покуда не втянет в себя все соки тела, и останется от трупа кожаный мешок с костями... Вот ты -- в этом мезонине своем -- напоминаешь мне такого осьминога. Сидишь ты, гниешь наверху, а незримые щупальцы бегут от тебя и оплетаются вокруг нас... Дом тобою окружен, наполнен! В воздухе нашем твое дыхание разлито! На всех нас, Арсеньевых, лежит твое прикосновение, как печать какая-нибудь, на каждом ты оставила грязное, гнилое пятно... И так -- тридцать с лишком лет! Дедом началось, внуками продолжается... Удивляюсь... как никому из нас не пришло в голову отделаться от тебя!
Он сделал рукою угрожающий жест, будто щелкнул курком револьвера.
-- Как никому? -- искусственно изумилась Марина Пантелеймоновна,-- помилуй, батюшка! ты первый на меня сколько бросался... один раз шаром кегельным в голову запустил: мало-мало мимо виска просвистал шар-от!.. А с ножиком-то охотничьим кинулся? Забыл? Только что сильная и ловкая я в то время была, успела схватить тебя за руки... А то бы пырнул и шабаш! Озорником рос, сударь Антон Валерьянович! Самый бешеный у тебя нрав...
Антон стоял красный, хмурый. Марина Пантелеймоновна продолжала:
-- И -- что-й-то, право? Тридцать пять годов живу я в доме и все одни и те же слова слышу... Дедушка грозил: "Убью!.." Папенька, бывало, тоже ногами топает, быдто коза на волка, кричит: "С глаз долой! вон! убью!.." И ты вот теперь тоже -- про убивство... И никто не убил! Все намеряетесь! И дедушка, и папенька, и сынок... Зачем бы и орать пустое? Только воздух беспокоите...