-- Подожди здесь,-- круто остановил Бурст.-- Я приведу к тебе Бориса. А впрочем, черт! Все равно!.. не велика беда!.. пойдем вместе... Ни малейшей дисциплины!
Бориса они нашли почти сейчас же за башнею, среди кучки мастеровых: между ними видать было давешнего чахоточного, который собирался отстаивать свое право даже от турецкого султана, и парня с гармоникою,-- она опять висела у него беспомощным мешком вниз и скрипела еще унылее... Они имели вид, будто глазеют на разлив реки: вода шла сильная,-- бурая, даже при отражении яркой синевы чуть вечереющего неба,-- вся испещренная, как шкура фантастического зверя какого-нибудь, неправильными белыми пятнами льдин: сверкающих сверху сахарным снегом, будто бриллиантами в серебре, а внизу синих-синих, вкусных, заманчивых...
-- Как же вы не крепостные? -- подойдя ближе, услыхал Ратомский страстный голос Бориса.-- Дворянская кабала от вас отошла, но на смену ей настала кабала купеческая. Прежде были крепостные у помещика, теперь у хозяина-толстосума...
Отозванный Бурстом, Борис быстро отделился от своих новых приятелей-слушателей, пообещал им где-то снова встретиться, простился и -- десять минут спустя трое молодых людей уже шагали далеко от монастыря, Долго-Хамовническим переулком, столь знаменитым теперь, потому что в нем находится дом графа Л.Н. Толстого. Тогда граф только что его купил.
-- Боже мой! Боже мой! -- по обыкновению, почти слезно сокрушаясь и волнуясь, восклицал Борис, пока Володя трепетно и красиво рассказывал ему сцены на гулянье, которых был свидетелем.
Бурст угрюмо молчал. Когда им попался встречный извозчик, Борис взял его.
-- Вы, ребятишки, идите в "Голубятню"! -- ласково сказал он,-- может быть, и я подъеду, когда освобожусь...
И заговорил уже с санок по-немецки, что едет куда-то за инструкциями. Бурст только головою кивнул: нечего, мол, распространяться! сами понимаем, не дураки и не маленькие! Володе Борис крепко пожал руку и молча поглядел ему в глаза такими глазами, что у Ратомского вся душа закипела гордою радостью, и он почувствовал себя вознагражденным больше, чем если бы Борис сказал ему все благодарственные слова, какие есть в языке русском. Федос Бурст тоже смотрел на Ратомского куда ласковее всегдашнего.
-- Ай да поэт! -- сказал он, хлопая Володю по спине.-- Извини: признаюсь, не ожидал, брат... Я думал, ты -- только пред барышнями таять да стихи сочинять...
"Голубятнею" слыл в Москве, в особенности среди учащейся молодежи, трактир Красовского на Остоженке, как раз супротив знаменитого Зачатиевского монастыря. Оригинальное заведение это называли также -- "трехсословным", так как оно имело три отделения -- извозчичий низок, "демократический" зал для публики чистой, но серой, и аристократический уголок для публики самой чистой, господской. Здесь особенно успешно торговали глухою ночью, когда запирались первоклассные рестораны -- "Голубятня" же работала все сутки насквозь. Этот аристократический уголок "Голубятни" славился также под кличкою "лицейского клуба" -- по множеству студентов Лицея цесаревича Николая, которые из-за близости трактира к лицею были постоянными и почетными здесь гостями. Вероятно, многие из них, теперь в чинах и капиталах, еще поминают иногда "Голубятню" добрым словом. В аристократическом лицее были ведь и очень не богатые группы стипендиатов,-- "ломоносовцев". В быту их дешевая и отлично угощавшая "Голубятня" имела большие заслуги. Хорошим подспорьем являлась она и для тех "младших сыновей", как именуются подобные лица в английских романах, которые при громких фамилиях обладали пустыми карманами и слабым кредитом. Квятковский был здесь завсегдатаем. Ему сюда иные даже письма адресовали. Злейших кредиторов его половые здешние знали в лицо и, если завертывал в "Голубятню" какой из них, молодцы преискусно либо его, либо Квятковского сейчас же сплавляли.