-- Не помню вкуса материнского молока! -- говорил Квятковский,-- мне кажется, что когда я родился, то сейчас же отнесли меня к Красовскому в "Голубятню" и дали мне в руку глодать свиную котлету с гарниром.
Эти свиные котлеты были гордостью фирмы. Пробовать их приезжали любители со всей Москвы. Одной порции доставало на трех человек, а стоило все удовольствие тридцать копеек.
Дымная, парная, угарная, прокуренная "Голубятня" была битком полна гостями во всех трех отделениях и грохотала сотнями глоток; рев машины едва пробивался сквозь слитный гул голосов. Проходя "демократическим" залом, Володя заметил за столиком у окна Варвару и Агашу: они сидели в степенно-выжидательных позах, и пред ними на красной скатерти не стояло ни пивной бутылки, ни чайного прибора. В глазах Бурста опять сверкнула та искорка -- "настороже", какую подметил Володя, когда у Девичьего монастыря он назвал технику имя Берцова.
-- Душеньки! -- сказал Федос, приостановись,-- вот вы где спасаетесь! А что же одни? Кавалера своего где потеряли?
-- Нас сюда братец усадил, Федор Иванович,-- звонко отвечала Варвара.-- Мы братца ждем...
-- Тихона Гордеича,-- своим носовым контральто пояснила Агаша.
-- Они по своему делу куда-то-сь пошли. Обещали быть сию минуту, однако уже нет их до получаса.
Бурст быстро переглянулся с Володею.
-- Проходи, брат, в "клуб" и занимай столик,-- шепнул он,-- я присяду к своим дамам...
Володя догадался, что и Тихон Постелькин бегает теперь по каким-то непростым поручениям,-- недаром же перешепнулся с ним Берцов на гулянье! -- и что Бурсту тоже надо дождаться Тихона Постелькина. В юноше вспыхнуло острое любопытство. Он горько пожалел, что на нем не шведская куртка или стрюцкий пиджак, а чересчур уже щегольская визитка, которой дорогая материя и изящный покрой -- никак не для "демократической" залы, и нельзя такому франту сидеть в ней, не привлекая к столу всеобщего внимания. В "клубе" Володя нашел Квятковского и Антона Арсеньева... Квятковский, каким-то чудом всеведения, знал уже об аресте "кого-то особенного", произведенном на Девичьем поле, и вполголоса рассказывал Антону. Тот слушал и спокойно пил коньяк, как всегда, бледнея и мрачнея с каждою рюмкою.