Федор Евгениевич вздохнул:
-- На жертву вы не способны, Георгий Николаевич, жертвовать собою ни за что не станете... уж очень любите себя и безболезненное существование свое!.. А ведь жизнь-то -- жертва... и болезней во всех смыслах в ней много-много...
-- Позвольте...
-- Нет, уж вы не сбивайте меня, дайте высказаться... Я не оратор. Если клубок мыслей у меня в голове спутается, я наплету вам не того и не так, что должен, и буду очень страдать, что не того и не так, а -- ничего не сумею... Я на линии, позвольте воспользоваться линией... По женской части вы покуда были мотылек... довольно невинный, с этим я готов согласиться. В вашем прошлом нет обольщенных гувернанток, брошенных швеек, ни даже просто развратных барынь с грязною чувственностью... Говорю с уверенностью за вас, потому что вы скрывать не умеете. Такова ваша страсть сверкать своим "я" кстати и некстати, что если бы было что-либо подобное, так о том и Москва бы, и Петербург кричали. Ужасно выставочный вы человек, Георгий Николаевич! И сами выставку любите... вот ваша беда! И любите паче всего... всем в жизни для выставки пожертвуете! Да-с!
-- Я обещал не перебивать вас. Поэтому и слушаю спокойно, сколько ни изумляюсь.
-- Да-с! Без дыма народной молвы, без пестрых кулис, яркой мантии и рукоплесканий -- вам жизнь не в жизнь... Алкивиад вы, если вам красивые сравнения нравятся,-- Алкивиад, хотя собакам хвостов и не рубите. И поэтому весь наружу, со всеми своими талантами и пороками...
-- Даже пороками?
-- А что же добродетелью, что ли, прикажете считать, что -- вам еще тридцати лет нету, а возлюбленных всяких у вас перебывало уже чуть не полсотни? И о всех вы кричали на всю Россию, и со всеми себя афишировали...
Брагин встал, холодный, нахмуренный.
-- На этот раз я не боюсь сказать вам прямо в упор, в глаза, господин Арнольдс: ваши обвинения недобросовестны, это клевета.