"Какой тип...-- тревожно и с волнением любопытства думал он.-- Вот фанатик!.. Какой тип!.. Однако..."
ВОРОНЬЯ ВЕЧЕРИНКА
XXV
Кружок был в полном сборе. Накурили так, что люди в дыму казались привидениями. Борис Арсеньев, совершенно не выносивший табачного запаха, уже раз десять убегал на лестницу -- отдыхать на ступеньках в холодном воздухе, сжимая полные мучительной боли и кузнечного боя, отравленные никотином виски. Но без него в собрании не ладилось,-- словно душа исчезла, и его сейчас же звали назад, под низенький потолок четвертого этажа, где человек двадцать ухитрилось помещаться, курить, спорить, мыслить, кричать, петь, пить чай и пиво уже, по крайней мере, часа четыре -- и на пространстве не более сорока квадратных аршин!
-- Собачья пещера! Черная яма! Чистая, брат Рафаилов, у тебя Собачья пещера! -- ворчал на хозяина "антресолей" Федос Бурст, тщетно заливая холодным пивом распаленную глотку.-- Ведь говорил, чтобы собраться у меня: по крайности, три комнаты... Нет, далеко: ленивы мы промять ножки на Немецкую улицу... Ну вот и радуйтесь: разве можно обсуждать что-либо серьезное в такой температуре и атмосфере? И мужчины-то уже -- как вареные раки, а мамзельки совсем сомлели... Одна Лангзаммер еще держится. Двужильная штучка!
Сборище было созвано тем, кого звали Берцовым, экстренно, по важному делу. Пришли тревожные письма из-за границы о своих людях в большой нужде, требующей немедленной и серьезной помощи. Некоторые из нуждающихся носили имена, уже в своем роде исторические, произносимые в кружке с почтением, с благоговением,-- даже с суеверием, пожалуй. Надо было спешно изыскивать средства, и, конечно, средств не было.
-- Вот,-- попрекнул кто-то,-- отпустили мы Ратомского, а как бы он был кстати теперь.
Берцов поднял на говорившего свои застывшие глаза.
-- Чем это?
-- Богатенький.