-- Напрасно так спесивы -- не хотите здороваться, Варвара Гордеевна. Не за что вам на меня гневаться, вины на мне против вас никакой нет. Что планы ваши не сошлись, на том не взыщите, не моя, значит, судьба, а вы хотите -- ссорьтесь, хотите -- давайте дружить, но мое к вам расположение, как было, так остается прежнее. И к Тихону Гордеичу тоже. Я вам завсегда преданная и желаю добра.

-- Оно и видно, -- буркнула Варвара, нехотя подавая руку.

-- Ничего не поделаешь, ангел ты мой, -- говорила ей между тем Агаша.-- Нет такого человека на свете, чтобы оставался довольный положением, как ему Бог дал. Всякому хочется хоть на вершок поднять самого себя от земли за волосы... Ну иным и удается. Вот и я... И, что ты на меня серчаешь, в том ты неправая. Что на морозе стынуть? Пойдем-ка, пойдем-ка со мною -- я тебя чаем напою. Да и поговорить надо... Да! Хочу, чтобы ты знала мое добро, -- хочу тебе глаза расслепить и секрет один открыть... пойдем, не бойсь, потом в ножки поклонишься, спасибо скажешь...

-- Секрет? Да ты -- о чем? Какой секрет? -- пытала, машинально следуя за нею, заинтересованная Варвара.

Агаша, усмехаясь, отвечала:

-- А вот как раз о том, как это надо делать, чтобы человек мог сам себя за волосы от земли поднять... Пойдем, пойдем... О брате твоем хочу говорить. Глазаста ты, мать, только глазищами своими плохо видишь.

И сидели они за самоваром в тихой и темной буфетной квартире Ратомских вдвоем долго-долго и шушукались тихо-тихо, с оживленными лицами и блестящими глазами. И, когда расстались, то, -- всегда живая, как ртуть, и подвижная, точно в нее игла впущена, -- Варвара возвращалась домой не в обычай медленным шагом, и глаза ее сосредоточивались в глубокой, новой думе, и сухой лоб покрылся тонкими морщинками. "Путает Агафья, -- размышляла она, -- широко раскинулась, всех очень в дураки ставит, возвышается мечтою... А хорошо бы, как она советует... Чем лукавый не шутит?.. У нее голова на плечах есть, не с бухты же барахты брякает, -- что-нибудь да заметила... Любовь-то она, правда, -- преглупая: прихотью горы опрокидывает... А уж хорошо бы! Так-то ли бы хорошо!"

И с тех пор она ходила день за днем, нося и растя в себе заброшенную думу, сгорая к ней и желанием, и страхом. И, полная тайною, стала чрезвычайно осторожна и молчалива со всеми -- особенно же с барышнею Сонею. С нею Варвара избегала теперь даже встречаться глазами, как человек с совестью, нечистою против другого человека, -- и взгляд ее, которым она никак не умела управить, привыкнув целыми годами к полной откровенности с Сонею, сделался престранный. Когда Соня не замечала, Варвара смотрела на нее, как очарованная, не отрывая глаз, и было в созерцании этом что-то и ласковое, и враждебное, и умильное, и хитрое-хитрое, с грубым и жадным "себе на уме". Так большая и опытная крыса смотрит на кусок сыра в проволочной ловушке: как его выхватить, не тронув пружины, чтобы не захлопнуло западнею?

Уже несколько недель Соня жила почти в одиночестве. Скандал Мауэрштейна и Лидии Мутузовой, громко огласившийся по Москве, -- сверх ожидания и совсем не в обычай, -- возмутил Валерьяна Никитича страшно, и он даже вне всех своих правил проявил "родительский деспотизм": запретил Соне навестить больную Лидию и выразил положительное желание, чтобы эта девица более не посещала его дома. В другое время Соня, может быть, и заспорила бы, но теперь -- после той странной ссоры -- между нею и Мутузовою уже легла полоса беспричинного охлаждения, и оно -- беспричинно же -- росло и росло. Что касается Лидии, ей, охваченной общественным вниманием и участием, было совсем не до Сони.

-- Наша интересная самоубийца!-- острил Квятковский.