-- Бедная Соня!-- вздохнул он, проводив сестру, -- должно быть, ей действительно ужасно скучно жить с такою тяжелою головою... и без дела... и еще в нашем пустыре... И фразу эту ее, что все понимаю, только не спрашивай -- рассказать нету слов, я слышал уже от кого-то... Только никак не могу вспомнить, от кого... А надо вспомнить: это наводит... тут -- единство недоразвитого интеллекта, обобщающая нить...
XLI
Но Борис не вспомнил, а назавтра, умчавшись в город, и вовсе позабыл ночные Сонины слезы. Все позабыли Соню: и -- с каждым днем опускающийся все глубже и глубже в полоумное чудачество -- старый отец; и Антон -- совсем одичалый в своем отравленном, молчаливом одиночестве, заключившийся в мучительное смотрение внутрь себя, полный почти суеверного ужаса пред карикатурными галлюцинациями извращенной чувственности и самоубийственно заливающий их коньяком; и Борис -- весь озаренный и поглощенный фанатическими трепетами молодой алой зари... Все думали -- каждый о своих умностях и безумиях, но никто не думал о Соне, никому не было дела до нее -- молодой, красивой, созревшей, огромной, толстой, глупой. И только оранжевая луна, царящая на антресолях, что-то слишком часто стала призывать к себе то самоё Соню, то Варвару и вела с ними свои дикие, лукавые, наглые разговоры.
-- Красавица из тебя выровнялась, Софья, -- говорила она, -- если бы прибавить хоть один золотник ума тебе в голову краше тебя невесты не было бы по всей Москве. А, впрочем, что удивительного, если у тебя слабая голова? Иной по природе не умен, так от людей ума наберется. А тебе откуда умнеть? Никого не ввдишь, слов хороших не слышишь... Прежде хоть Лидия Юрьевна тебя не оставляла, а теперь ты совсем осиротела... живешь, как в монастыре. Только роденька шальная вокруг тебя полоумные рожи свои строит... Я еще удивляюсь на тебя, как ты сама-то еще терпишь это, -- не сбесилась? А сбесишься... нельзя тебе не сбеситься! Вижу я, вижу твой скорый предел... Тебе который годок-то пошел? Никак уже семнадцатый?
-- Помилуйте, Марина Пантелеймоновна? Восемнадцать было... девятнадцатый...
-- Ну скажите пожалуйста, как время летит!-- притворно изумилась лицемерная старуха.-- Ведь и впрямь девятнадцатый... Ай-ай-ай! Жалости достойно, куда твоя молодость уходит... Замуж тебе, сударыня, пора, давно пора замуж. Маменька твоя, Наталья Борисовна, в твои годы уже два брюха сносила, а ты -- мало-мало в куклы не играешь еще... девкам письма пишешь... чулки вяжешь... Куда отец-то, дурак, смотрит? Беспременно пора выдавать тебя замуж.
-- Кто меня возьмет? -- отнекивалась краснеющая, смущенная Соня.
Марина Пантелеймоновна посмотрела на нее глазами снисходительного презрения.
-- Вот мать твоя, Наталья Борисовна, никогда бы таких глупых слов не сказала, потому что она -- орел-дама была! огонь!.. "Кто возьмет..." И что это, право, за девки ныне пошли? Никакого в вас самолюбия нету... Что ты -- вещь бездушная или живая тварь? Это -- дивану или комоду вот этому надо дожидаться, кто его возьмет да с места на место передвинет, а женщина должна сама устроить движение своей жизни... "Кто возьмет..." Тот возьмет, кому ты захочешь отдать себя, -- вот как рассуждать надо! вот кто возьмет!.. Наталью Борисовну, покойницу, родители прочили совсем не за папеньку твоего, -- почитай, что уж сговорена была с князем Буй-Тур-Всеволодовым, да не было на то ее девичьей воли, -- ну и распорядилась собою по-своему, утерла нос родителям-то... Только глазами похлопали, как в одно прекрасное утро подкатила к крыльцу карета, и -- входит дочка великолепная, под руку с нашим Валерьяном Никитичем: позвольте, папа, мама, рекомендовать вам моего законного супруга... только что повенчались, прошу любить да жаловать. Мать кричит: "Что? как? когда? Невозможно! Я же вчера вечером сама видела тебя в постельке твоей и крестом перекрестила на сон грядущий?.." А Наталья Борисовна: "Ах, мама, уж будто я настолько неуклюжая, что не сумею при случае в форточку вылезть?.." Вот какова орлица была твоя родительница. А ты -- "кто возьмет"!
Марина Пантелеймоновна так долго грохотала своим железным смехом, что даже раскашлялась.