-- А смешнее всего, -- продолжала она, немного успокоясь, но багровая от судорожных напряжений, -- всего смешнее, душа моя, что и Валерьяна Никитича-то она окрутила -- так, по капризу своему, и сверх всякого его ожидания... Он тогда тоже целил совсем в другую паву -- по Маргарите Жерновской вздыхал... вот, что теперь Ратомская, вдова, старуха... а Наталья Борисовна с Маргаритою Георгиевной смолоду всегда и во всем соперницы были, -- та красотою побеждала и характер имела приятнейший, а наша брала удалью... Подметила она, стало быть, что у Маргариты Георгиевны с Валерьяном Никитичем дело как будто налаживается к предложению руки и сердца, -- и вскипела: "Не потерплю, -- говорит, -- чтобы Маргаритка выскочила замуж раньше меня, да еще за Валерьяна Арсеньева! Мой кусок!.." Ну и налетела коршуном, закрутила вихрем, захватила, отбила, обезумила, сердце сожгла... сам не опомнился, как женился!.. Да, значительная женщина была твоя маменька, дружок мой. Таких удалых ныне больше нет уже... перевелись...
Соня слушала старые, давно ей знакомые фамильные предания кошмарного дома, молча, ничего не выражая своим большим прекрасным лицом. А Марина Пантелеймоновна зорко вглядывалась в нее и продолжала:
-- Удивительное это дело, как молодой человек способен меняться в своей наружности. Смотрю я на тебя... большая в тебе перемена. Чертами лица ты, конечно, всегда на маменьку походила, но глаза у тебя были, с позволения твоего сказать, овечьи глаза... сразу видать, что Борисова сестра! кислятина бесстрастная! А теперь ты иной раз взглянешь -- вылитая Наталья Борисовна... только тебе надо привилегию отдать: против маменьки ты вперед ушла -- много красивее...
Соня краснела как маков цвет.
-- Что во мне хорошего, Марина Пантелеймоновна? Большая... Толстая... точно деревенская девка... Я собою стесняюсь даже, вы хвалите... Мне всегда кажется, что надо мною все смеются...
-- Дурак посмеется, а умный без памяти влюбится... Уж будто, Сонюшка, никто в тебя не влюблен?
-- Я не знаю... откуда мне знать, Марина Пантелеймоновна? -- терялась Соня под коварными глазами старухи.
А та, жуя губами, впивалась в нее испытующим взглядом, проницательным до дна души, и говорила:
-- Сдается мне, Сонюшка, что лукавишь ты -- младенец Божий! И тебя любит кто-то, и сама ты влюблена... оттого и настала такая в тебе перемена... Не спорь, не спорь: нет в тебе твоего прежнего ангельского покоя. В тебе черти прыгают... Натальи Борисовны дочка!.. Антошки безумного сестра!..
Однажды, когда Марина Пангелеймоновна разводила свои хитрые рацеи, Соня с головою, низко потупленною над вышиванием, отозвалась глухим и будто угрожающим голосом: