-- Положим, что было ужасно совестно!-- буркнул Брагин.
-- И все-таки позволил поцеловать? Ах, Жоржик!
-- Лаличка! Но посуди сама: как же я мог открыться, когда уже наврал? Ну что бы я тебе сказал?
-- Как -- "что"? Ты должен был прямо сказать: "Лаля, обо мне напечатаны гадости! Не читай!"
Георгий Николаевич вздохнул жалобно:
-- Да! Ты думаешь, это легко писателю признаться, что про него напечатаны гадости?
Он рассмешил и обезоружил Евлалию. Она положила руки ему на плечи и сказала, нежно и твердо глядя в глаза:
-- А кое-что из "гадостей" надо нам с тобою все-таки принять к сведению... Человек-то писал талантливый и понимающий. Умный враг, говорят, учит лучше глупого друга.
-- Д-д-да, конечно...-- угрюмо протянул, глядя исподлобья, Георгий Николаевич.
-- Он подлый и злобный, он негодование уже одним тоном своим возбуждает, но во многом он тебя злою правдою бьет... Оттого-то и оскорбительно, что -- правдою!