-- Если бы Берцов желал, чтобы шрифт был истреблен, -- сказал он, -- то, поверьте, он сумел бы сам его уничтожить... Вещь доверена нам, -- потому что вам, Рахиль, это значит троим нам, -- на хранение, а не для уничтожения.
-- Да я и сама так думаю... Что же вы сердитесь, Борис?.. Разве я виновата?.. Я опасаюсь не за себя, но за других, за дело... Не на кого положиться... А ведь вы сами понимаете, что такое шрифт как вещественное доказательство: нитка Ариадны!-- он всех погубит... Если нельзя хорошо спрятать, надо утопить.
Борис глубоко задумался. Лангзаммер нервно моргала глазами с слезинками на ресницах и жевала ртом, точно хотела съесть свои собственные губы. Бурст бушевал.
-- Жертвовать шрифтом? Да ни за что! Как можно? Обезоруживать себя как раз в то время, когда растет нападение? Подумаешь, это легкая штука раздобыться шрифтом! Говорят столь неглиже с отвагою, точно у каждого из них спрятано в кармане по типографии: когда хотят, тогда и вынут...
Лангзаммер ломала свои длинные, тонкие, хрупкие пальцы.
-- Что же делать? Что же делать? Поймите, Бурст, не осуждайте меня, не поняв: все имеют основание бояться, что они уже на замечании...
-- Э! Глупости! У страха глаза велики. Струсили, как зайцы, и мерещится всем невесть что... Никакой дисциплины!.. Знаем мы этот бред жандармами! Надо владеть собою. К черту!
Лангзаммер строго посмотрела в глаза ему.
-- Бурст! Не клевещите, -- нехорошо. Рафаилов не трус, Работников не трус. Никто не боится за себя, -- боятся брать на себя ответственность, боятся подвести партию. Вы -- человек доказанного мужества, вне сомнений, вне подозрений, вы и дело -- это одно. Ну а возьмете вы на себя прятать шрифт? Улыбается вам это?
Федос тяжело стукнул кулаком по столу и поднялся во весь свой огромный рост, широко расставив вилами крепкие немецкие ноги.