-- Рахиль! Это нечестно! Ваш пример -- нелепый. Разве я допустил бы кого-либо другого к шрифту, если бы не жил чуть не на ярмарке -- при таких условиях, что -- не только шрифта, иголки не могу спрятать от посторонних глаз?
-- Ага! Вот и всякий так думает!
-- Да, только у меня -- это в самом деле, а остальные воображают.
-- Тем более оснований не доверять им шрифта. Человек, как вы, не потеряется и в действительной опасности, а мнительный, как Рафаилов, погубит и себя, и всех, и дело, едва ему почудятся какие-нибудь призраки!
Борис Арсеньев поднял голову. Под шум спора он обдумал, как надо поступить.
-- Погодите, -- сказал он, совсем по-отцовски сжимая ладонями виски.-- Погодите! Не шумите, не ссорьтесь, не спорьте. И вы правы, Рахиль, и Бурст прав. Я нашел! Уничтожать шрифт бессмыслица, прятать в партии -- почти такая же ерунда. Надо скрыть его у человека, на которого не может быть даже тени подозрения, что он имеет сношения с партией. У меня такой человек есть. Идеальный для нас, потому что этого еще мало, что его никто подозревать не станет, но он и сам-то не подозревает, что есть партия и он близок к ее людям.
-- Следовательно, чужой? -- быстро прервала Лангзаммер.-- Это не подходит, это нельзя...
Борис остановил ее нетерпеливым жестом.
-- Не "наш", но свой, -- сказал он, -- совсем чужого разве я позволил бы себе рекомендовать? Я не вводил его в наше общество потому, что думал -- рано, не считал достаточно интеллигентным, надеялся сперва подготовить его, развить...
-- Ага!-- радостно замычал Бурст.