Борис отступил как от удара.
Тихон, -- в свете лампочки, которую держал в руке, красный с лица и с потными волосами на лбу, -- улыбался насильственно, полный глупого, жалобного, робкого конфуза.
-- Да уж нельзя... говорю, что нельзя... Сказывай, что надо, здесь, а к себе не пущу... нельзя.
Холодный пот жег ему босые ступни, и он переступал с ноги на ногу, постукивая узлистыми коленами.
-- А, понимаю.
Весь вспыхнувший Борис отдернул руку и с отвращением оглядел Постелькина.
-- Я и позабыл, с кем дело имею!-- отрывисто и быстро бросал он уничтоженному Тихону побранку за побранкой.-- У тебя там женщина? Ну, конечно! еще бы! Разве мы можем иначе? О бабник! павиан! сатир! фавн! леший нескладный!
-- Борис!
-- И я хорош: надеялся на тебя... На что ты годишься? Кроме баб у тебя в голове мыслей нету, душа ничего чувствовать не умеет...
Тихон просил с опасливою и хитрою ужимкою: