Но Тихон уже хлопнул дверью и защелкнул задвижкою. Борис -- опять ощупью -- выбрался вверх по лестнице и, очутившись под звездным небом, долго вдыхал полною грудью морозный воздух, вознаграждая свои легкие и за смрад подвала, и за удушья пережитых волнений. Мимо все того же спящего дворника спокойно вышел он на улицу и готов был перейти в свой переулок, когда на него стремительно налетела -- под самым фонарем -- спешившая из переулка женщина.
-- Что? -- вскрикнул он, невольно подпрыгнув на ушибленной ноге.-- Что? Варвара? Это вы? Так поздно? Вы? Куда вы? Зачем?
-- Батюшки... Борис Валерьянович... Борис Валерьянович...
И тут Борис увидел, что бледное лицо горничной искажено животным ужасом, и глаза померкли, и челюсти ходят непроизвольно и выбивают дробь зубами... Бежала по улице Варвара -- простоволосая, с смешною жидкою косичкою, растрепанною по затылку, и с плеча у нее падал и тянулся по панели шерстяной платок, который она забывала подбирать.
-- Батюшка... Борис Валерьянович... Я... Батюшка, у нас в дому неблагополучно... Я... Барин молодой...
-- Антон?!-- закричал Борис, прислонясь к фонарному столбу, потому что почувствовал, как колени у него задрожали, и вся кровь захолодела, и улица заплясала пестрым кругом в глазах.
-- Застрелили себя... лежат на ковре в кабинете!..
Борис так и осел у столба.
-- Умер?!
-- Нет, Бог милостив, дышат, смотрят... только, наверное, живым не быть: уж очень им хуцо... Крови, крови что вышло... Доктора там теперича... в полицию дали знать... фершал...