-- А вы думаете, -- я очень счастлив тем, что вы выходили меня от смерти?
Балабоневская молчала, хотя губы ее шевелились. Она, кажется, и не слыхала ответа Антона, и продолжала лепетать про себя:
-- Ты меня гонишь!
Антон продолжал:
-- Худшей услуги, чем спасти меня, вы не могли оказать ни мне, ни себе, ни всем, кто нам близок... Если бы вы знали, кого вы спасли и зачем спасли, то я уверен, что даже вы, со всею вашею привязанностью ко мне, предпочли бы оставить меня в ту ночь, чтобы я истек кровью... Смерть от своей руки -- лучшее, чем я мог кончить... И мне жаль, что я не кончил... Потому что -- повторить, не знаю, найду ли я в себе силы... Смерть -- страшное чуцовище, Нимфодора Артемьевна. Кто видел ее близко, как я теперь, тому позвать ее к себе еще раз очень трудно... Я думал, что умирать гораздо легче. И боюсь, что я теперь останусь жить -- захочу жить, вопреки самому себе. Потому что во мне все -- и рассудок, и чувство, и знание, и опыт -- кричит, что жить мне не следует, преступно, подло мне жить... Но -- организм слишком напуган... Я не в силах... Какой бы ужас ни сулила мне жизнь, -- а я знаю как дважды два четыре, что сулит наверное, -- нет у меня сил снова посягнуть на себя... Буду жить! Хочу жить! Жить буду!.. И -- что бы ни вышло... чем бы ни кончилось... только уж -- нет! не сам...
-- Антон, -- заговорила Балабоневская, с усилием оторвавшись от стены, -- душечка Антон, милый мой, бог вы мой, слушайте... Ой, голова моя! Глупая моя голова! Зачем Бог дал мне такую слабую голову, что я никогда не могу собрать своих мыслей и найти хорошие, ясные слова?..
Антон твердил мрачно и твердо:
-- Нам нельзя оставаться вместе... Передо мною -- пропасть... Я хотел перескочить ее... Вы не дали, спасли... Для нового прыжка я слишком слаб. Я опять такой же и там же, где был, -- и предо мною пропасть...
Нимфодора Артемьевна осторожно дотронулась до его руки.
-- Антон...-- голос ее дрожал, -- Антон... быть может... у вас... на душе... преступление?..