-- Вы самолюбивы и даже немножко надменны, -- спокойно возразил Кроликов.-- И подозрительны. И несправедливы сейчас ко мне. Я не слепой, чтобы не узнать в вас женщины, самостоятельно работавшей и работающей над собою. Ну а что касается второй половины ваших предположений, -- то извините и позвольте быть откровенным; я, конечно, не знаю и не берусь судить, какого рода идеями питают вас люди вашего круга и какие общественные дела они вам предлагают, но большой идейной сытости, -- простите, -- в вас незаметно... Вы беспокойны... в вас чувствуется не нашедшая, но ищущая... А если человек ищет дороги, что же дурного спросить его: а не по пути ли нам? Ведь это не -- "madame, позвольте вас проводить!" -- сознайтесь!

Евлалия невольно рассмеялась.

-- Сознаюсь... Да я так и не думала...

-- Ох, дела, дела!-- вздохнул Кроликов, -- российские общие дела! А уж, в особенности, женские... Знаете ли, бывали в истории властители, которые, когда народ уж очень настойчиво требовал хлеба, отвлекали голодное внимание от аппетита фейерверками... Мне часто думается, что с женским общественным делом у нас в русском обществе обстоит в том же роде: аппетит у русской женщины к общественному делу огромнейший, а удовлетворить его нам нечем, потому что и сами-то мы сидим в этом отношении на пище святого Антония и насыщаемся больше самообманом деятельности, чем настоящею, живою самодеятельностью... Ну и -- за неимением хлеба -- пускаем фейерверки. Так вот, Евлалия Александровна, когда вы на фейерверки достаточно насмотритесь и почувствуете, что сколь сии огненные пшики ни прекрасны, но организм настоящей пищи требует, то вспомните о нашей встрече. У меня фейерверков нет, но хлеб есть. Он очень простой, грубый, невзрачный и -- вы знаете, как стеснено в России дело начальной школы!-- даже не без кострики, лебеды и древесной коры. Но все-таки это -- хлеб: жевать его не так приятно, как смотреть на фейерверки и тем более их устраивать, но с ним вы и сами живы будете, и тысячи других к жизни упрочите. Потому что хлеб грамоты -- предмет первой необходимости. Нет человека на земле, которому он не был бы насущно нужен...

-- И дважды два -- четыре!-- засмеялась Евлалия.

Засмеялся и Кроликов:

-- Совершенно верно. И дважды два -- четыре.

-- Вы, Иван Алексеевич, Лангзаммер в Венецию привезли. По-видимому, очень хорошо и с уважением к ней относитесь.

-- Одна из благороднейших девушек, каких я встречал на своем веку!

-- Что же, вы и ее тоже относите к жертвам фейерверков?