-- Милая Анна Федоровна, что нового может сказать врач человеку, который читал столько, как я? Он может предложить мне сесть в дом умалишенных -- и только. А я совсем туда не хочу, да и нет надобности... Я лучше всех врачей в мире понимаю, что у меня развивается...
И тут назвал свою болезнь по-латыни,-- уж извините, не запомнила, как она называется.
-- Я,-- говорит,-- думал от нее убежать, а она -- нет! и здесь меня догнала... но я за собою слежу строго! Вы не бойтесь,-- держу себя в руках: ничего не бойтесь!
-- Я и не боюсь ничего, Антон Валерьянович,-- возражаю я ему,-- чего мне бояться? Мне только прискорбно, что вы, живя у меня, так нехорошо себя чувствуете и не хотите призвать к себе медицинскую помощь...
Он мне опять показывает на книги, которые он читал. Меня даже зло взяло.
-- Ах,-- говорю,-- может быть, и болезнь-то вся ваша оттого, что вы читаете ваши ужасные книги.
Он -- как расхохочется... меня даже мороз по коже подрал!-- точно черт, простите за выражение.
-- Очень,-- говорит,-- может быть! Очень может быть!
На том мы с ним и расстались. А ночью с третьего на четвертое сентября Ольга, сестра -- мы спим в мезонине в одной комнате, а покои Антона Валерьяновича внизу, под нами -- будит меня и говорит:
-- Нюта! ты слышишь? Что это у Арсеньева происходит? Прислушалась: глухие щелчки какие-то, словно чабан плетью щелкает...