-- Антон... Антон... мой Антон... у меня... мой Антон... вернулся...
Он смотрел на ее голову взглядом светлым, таинственным, глубоким и чуждым. Взглядом безжалостной хищной птицы, хотящей зла, потому что зло -- ее нагура, не понимающей и не ищущей понимать, что она инстинктом своим творит.
Балабоневская опомнилась.
-- Ой, что же я? -- сконфузилась она,-- сошла с ума от радости... С улицы все ввдно... Войди... Войдите же... Вовди, Антон... Не бойся... Я одна в доме... только прислуга... Погоди... Я побегу вперед... Аннушку в лавочку... Кухарку отошлю... Мы будем одни, одни... О Антон! Вернулся! Вернулся! Мой Антон!
Она побежала вверх по лестнице на террасу. Он смотрел вслед -- за мягкими переливами ее тела в красно-желтых складках капота,-- и блестящий роковой взгляд хищной птицы разгорался все острее, хитрее и опаснее... И вот из-за парусинных занавесок террасы выглянула она, веселая, возбужденная, красная, помолодевшая, с призывающими глазами, с пальцем у румяного рта...
-- Антон! Идите сюда! Антон!
Хищная птица подобралась, встопорщилась и полетела на зов. И была страшная, неотвратимая угроза в прямых, будто механических, шагах его ног, худых и длинных, как ноги циркуля, и в странном, параллельном с шагами движении лопаток на тощей, острой спине.
Бледные блики на вершинах дерев стали красными, словно омытые упавшею с небес вместо росы золотою, самосветною кровью. В глубине сада под высоким забором, утыканным гвоздями, сидели Антон и Балабоневская. Он -- без шляпы, растрепанный, расстегнутый, с распущенным галстухом -- поместился верхом на узкой зеленой скамье и держал Нимфодору Артемьевну левою рукою за левую руку, а правою крепко и цепко обнимал ее плечи, и она чувствовала, как его тонкие худые пальцы больно входят в ее тело, и счастливо дрожала от этого мучительного прикосновения.
-- Так ты выходишь замуж? ты выходишь замуж? -- слышала она дикий клекот хищной птицы.-- Кто же позволил тебе выходить замуж?
-- Антон,-- счастливая, шептала она,-- но вы же сами... ты сам выбросил меня... как тряпку... ненужную... Я не сержусь, я простила, я забыла, Антон... но -- что же мне было делать? Мои девочки так убеждали меня, они так тебя боятся... и они правы, Антон!