-- Кто же виною? Если бы ты не разрушил нашей семьи, я никогда не ушла бы от тебя: я создана для семьи и выше ее идеалов не знаю. Но семьи нет -- значит, надо искать другого начала, другой опоры в жизни. Ваша распутная уличная суетня мне мерзит.
Глаза Брагина загорелись внезапным вдохновением.
-- Евлалия!-- сказал он.-- Что я потерял тебя -- я понимаю. Я мирюсь с этим, хотя ты и поверить не можешь, как горько мне: сердце стонет, душа стонет, ум вне себя. Ты меня не любишь. Но бывает, что,-- "хоть арфа сломана, аккорд еще рыдает..." -- есть такой красивый стих... твоего любимца, покойного Надсона, Евлалия! Могу ли я еще надеяться, что верну тебя к себе? Не сейчас -- так через год, два, три года... пять, десять лет... все равно! Потому что я себя знаю: с этого дня на моем небе опять не будет другой звездочки, кроме тебя. Вернешься ли ты ко мне тогда? вернешься ли?
Евлалия размышляла. Лицо ее прояснилось, в глубоких синих глазах -- против воли -- светилась нежность.
-- Вот что я тебе скажу, Георгий. Сама я к тебе никогда и ни за что не приду: ни волею, ни неволей. Хоть и захотела бы, а переломлю себя и не приду. Но есть у нас в народе сказка такая. Вызволила царевна царевича из подземельного царства на белый свет. Обещал царевич царевну век любить и душа в душу с нею жить. А вышел на белый свет, увидался с родней, с друзьями, с толпою людскою,-- и думать о царевне забыл. Оскорбилась царевна, заплакала, обернулась горлицей и полетела в тридевятое царство. Опомнился царевич, хватился невесты, да уж поздно! И пришлось ему идти в тридевятое царство, трудами и муками добиваться сызнова того, что само далось было ему в руки даром. Знай одно, Жорж: я никогда никого другого не полюблю, как любила тебя. А ты... ты свою царевну потерял -- ищи же ее теперь в тридевятом царстве! Сумеешь найти -- умей взять; а сумеешь взять -- она опять будет твоя... До свиданья... Нет, не бросайся ко мне... Вечером, на вокзале я тебя -- на прощанье -- поцелую... А теперь не надо.
Евлалия скрылась за дверью.
Брагин тяжело опустился в кресло. Стоны и вопли кружились в его голове.
"Права, во всем права...-- думал он.-- Да, потерял царевну... в тридевятое царство надо идти. И пойду! И найду!.. Ах, растратили мы наше счастье! не сберегли мы его, милое, хорошее, чистое!"
И в вихре этом была лишь одна неподвижная точка, и из нее какой-то голос-зловещатель, однозвучный, равнодушный и назойливый, гудел Георгию Николаевичу тупым колокольным звуком, как и тот колокол, что на улице, за окном, уже сзывал людей к ранней обедне:
-- Один ты, брат, теперь остался... один... один... один...