-- Жизнь ушла? Нет, брат, это -- меланхолия! У меня еще -- видишь? -- во! Полжизни не прожито... лет на сорок силищи хватит!..
-- Да что горевать, если и ушла жизнь? -- серьезно возразил Борис.-- Я не чувствую, чтобы она ушла, по-моему --
тоже, как Бурст говорит: еще полжизни впереди. Но если бы и ушла? Времена наши, друг Федор Евгениевич, были таковы, что хорошо жить в них значило -- хорошо умереть. В нашу молодость, кто хотел жить -- скверно жил. Хорошо жили только те, кто хотел хорошо умереть. Мы умерли не худо. Мир нашему праху!.. Бурст! Голубчик! Что ты, Бурст?
По коричневым щекам богатыря текли крупные светлые слезы.
-- Рухлечку милую вспомнил,-- глухо всхлипнул он.-- Жалко Рухлечку!
-- Ты прав, Бурст,-- серьезно сказал Арнольдс.-- Это хорошая минута, чтобы помянуть ее. Женщины -- лучшее, что имел наш печальный век. Вечная, вечная ей память!
-- И вечная память, и, кабы вера была, сказал бы: со святыми упокой!-- горячо отозвался Бурст,-- потому что святее-то уж не бывает.
-- Десять... одиннадцать... двенадцать... тринадцать...-- вслух и по пальцам считал Борис.-- Четырнадцатый год, как нашей дорогой Рахили нет на свете. Большой срок, братцы. Что у каждого из нас личной муки прожито, что личных потерь. Что близких утрачено и забыто. Где наши семьи? Где наши товарищи? Где люди нашей молодости? Без вести сравнялись с землею могилы их, и память о них для нас -- как ветер над степным курганом... Но Рухля милая -- точно мы над свежим гробом ее стоим... и память сердце разрывает, и слезы текут... вечное горе -- будто горе вчерашнего дня!.. Ах, братцы, долго живет тог, кто хорошо умер! Слава и вечная память им -- слава нашим хорошим мертвецам!
Бурст вытер глаза рукавами, ударил по струнам и запел дико и восторженно:
Сверкнула твердь