-- До свидания, товарищи. Не падайте духом. До свидания в свободной России!
Крик подхватывался демонстрантами и откликался глухим ответом внутри кареты.
-- Ах, черт, -- ворчал Федос Бурст, уже взявший было руку Лангзаммер, чтобы вместе с девушкою поворотить к Старому Никольскому пролому.-- Смотрите, Рахиль... Борька-то будто и не слыхал. Шагает знай своими длинными арсеньевскими ножищами... жираф этакий!.. Никакой дисциплины, как всегда... ах, дьявол!..
Быстро протолкавшись вперед, он и Лангзаммер очутились подле Бориса. Процессия, уже значительно поредевшая, в это время опять затормозилась встречею с ломовыми. Рослый и на редкость представительный -- с длинными-длинными седыми бакенбардами -- помощник участкового пристава повелительно махал руками и свирепо кричал в пространство. Лицо у него было бледное, но красноносое, пьяное, а в голубых глазах светился огонь скорбного безумия. И -- в полный голос свой -- полицейский орал хриплым старческим баритоном:
-- Не загораживать улицы. Не толпиться... Степанов, возьми этого... Федорчук, тресни вон ту скотину... Иващенко, запиши номер ломовика...
А в четверть голоса быстрым шепотом отрывисто диктовал, не глядя на Бориса и Бурста:
-- Господа... воздержитесь... Как искренний доброжелатель... За Театральною площадью... нехорошо...
И -- опять во все горло:
-- Иващенко! Чего мнешься, эфиоп? Не в очередь на часы тебя, волчий огрызок...
И бисерная ругань в три этажа. Студенты и Рахиль переглянулись...