-- Что? Плеваться? Жидовская лахудра! Смеешь православному человеку в лик плевать?
И, догнав Рахиль, схватил ее за волосы. Но тут же покатился на мостовую от страшного удара: Бурст сверху опустил на него кулак свой, точно кузнечный молот.
-- Теперь пойдет катавасия, -- рычал он, увлекая истерически рыдающую Рахиль.-- Прочь с дороги, кому жизнь дорога!.. Никакой дисциплины!
Рыбник сидел среди улицы и охал. Настроение толпы мгновенно изменилось.
-- Наших бить! Наших? Ах вы...
Но демонстранты уже входили в двор Старого университета. Предупровденные сторожа быстро заперли за ними железные ворога. Бедняга Рафаилов по близорукой мешкотности своей ухитрился как-то опоздать и остался на тротуаре. Его схватили и начали бить, а он визжал диким заячьим криком, которому вторили в университетском дворе истерические вопли Лангзаммер.
-- Эх!-- с яростью воскликнул Бурст, блуждая вокруг себя побелевшими глазами, -- Борис, Работников, Живилкин, кто поздоровее... держите, что ли, калитку!
И -- ринулся на улицу. Толпа встретила его бешеным ревом, и на мгновение он исчез в лесе поднятых рук, но его ужасные тевтонские кулаки сделали свое: минуты через три Бурст вломился обратно в калитку, окровавленный, запыхавшийся, измятый, но -- победителем и волоча в виде приза почти бесчувственного Рафаилова, которому он не удержался-таки дать легкого подзатыльника:
-- Ворона... Нашел время зевать!.. Никакой дисциплины!
-- Подлецы этакие, сзаду бьют, всю спину отломили...-- задыхаясь, жаловался он, утирая платком кровь, лившуюся из разбитого носа.-- Но вашему рыбнику, Рахиль, решительно не везет... Он все ловил меня за ноги, уронить думал... Но я его -- как наподдал каблуком под вздох... уж не знаю, много ли от него теперь осталось...