-- Я недавно, -- в покаянном порыве заговорил он после недолгого молчания, -- с Антоном моим разоткровенничался... Горе жизни моей объясняю, как я растерял их всех, потому что воспитать не умел... А он, -- ну вы знаете его, Антона... Он улыбнулся этак на меня и говорит: "Есть о чем горевать! Разве вы исключение? Утешьтесь, почтенный родитель: во всемирной истории только один педагог воспитывал детей по правильной системе, чтобы делать их счастливыми..." И был это по его, Антона, просвещенному мнению, -- Ирод, царь Иудейский, истребивший сорок тысяч младенцев в Вифлееме...
-- Я бы этого вашего Антона..-- с негодованием заговорила Маргарита Георгиевна, но Валерьян Никитич не дал ей излиться в восклицаниях, поспешно продолжая свои размышления и свой рассказ.
-- Он шутит, он всегда шутит, и от шуток его всегда пахнет тленом... Я спрашиваю у него совета, как удержать Бориса, чтобы мальчик не губил себя, не лез в политику. Отвечает: "Самое лучшее и простое средство -- отравить его синильною кислотою..." Я, конечно, понимаю, что он хочет сказать: он Бориса любит по-своему, да, наконец, как ни плох Антон, а все-таки не Каин же он, братоубийца какой-то... Я понимаю, что он хочет сказать, но... этот тон... эта беспощадная резкость и прямолинейность...
-- Просто сердца нет!-- гневно перебила Маргарита Георгиевна.
Арсеньев опять затряс унылою головою.
-- Не разберу... Не то -- вы правы: нет у них сердца, не то -- наоборот: вместо одного -- два сердца каждому отпущено, и сердце на сердце войною идет...
Ратомская участливо рассматривала его морщины и седые волосы.
-- А и постарели же вы, голубчик, за последнее время, -- сказала она, -- не прошла вам даром Борисова история, не прошла...
Он отмахнулся с досадою.
-- Э, матушка Маргарита Георгиевна, у вас, слава Богу, никаких историй нет, а вы думаете, вы помолодели?