-- Болеете, значит, любите.
Он задумчиво смотрел на потолок и бормотал.
-- Может, значит, а может, и не значит... Может, люблю, а может, и не люблю... Может, вся эта боль -- насильственная: только от сознания неисполненного долга и стыда людей?
-- Ну, батюшка...
-- А насчет Бориса...
Он взглянул на старуху глазами, полными дикого вдохновения, на какое иногда бывал способен.
-- Маргарита Георгиевна! Надолго ли? А если не надолго, то надо ли? Мотылек летит на свечу и сгорает на ней... Жалостливая рука отбрасывает его от пламени, стряхивая с крыльев пыльцу, без которой мотылек и безобразен, и жить не может... Разве это называется -- спасти мотылька? Где-нибудь впотьмах он корчится изуродованным, обожженным телом, страдает, проклинает и весь горит одним инстинктом, если только крылья поднимут, опять лететь на роковую свечу. И так -- раз за разом, десятки, сотни раз, пока не погибнет... Не спаси я Бориса -- погиб бы сразу, легко, здоровый, восторженный, счастливый своей гибелью... ну а после нескольких спасений, придет к гибели измученным калекою... только и всего! только и всего! Скорый и блестящий конец разменяется на долгую и тягучую пытку... Знаете, как англичанин жалея отрубить своему догу хвост одним ударом, резал его еженедельно по кусочку...
-- Да как же быть-то иначе? что же делать-то, отец родной?
Арсеньев только губы сложил трубочкою и руками развел.
-- Вот-с!