-- Ну, батюшка: видно, яблочко от яблоньки недалеко падает! Ты тоже успокаивать мастер, -- не лучше Антона своего...
Арсеньев значительно вглядывался в нее и говорил:
-- Пуще всего на свете опасайтесь сердиться и волноваться! Нервные возбуждения вам -- смертельный яд.
-- Да, уж это, конечно, так, и все доктора то же говорят, и сама я знаю. Не то чтобы серьезное какое раздражение, но просто -- стоит мне с Алисою Ивановною поспорить, и потом от головной боли хоть на крик кричи, и целый день перед глазами круги и пятна эти...
-- Берегитесь!
-- Ах да не каркай, батюшка!
-- Скоро и спорить-то станет не с кем, -- продолжала она, помолчав, -- уезжает моя Алиса Ивановна, покидает меня... чай, слышали?
-- Да... удивительный народ эти француженки! Я почитал ее совсем обрусевшею...
-- А теперь -- как безумная сделалась, так вся и горит: "В Париж, в Париж... я старая, я скоро умру, -- в Париж!.." Убеждала, просила, молила ее... Помилуйте, Валерьян Никитич! Ведь жаль же старуху, помимо всего прочего: Фавары эти, ее родные -- которые померли, которые повыехали в иные страны, которые совсем чужие, новое поколение... Очутится в Париже своем одна как перст... хуже, чем на чужой стороне... это под семьдесят-то лет, с больными-то руками, ногами...
Маргарита Георгиевна смахнула платком выступившие слезы.