-- И ничего слышать не хочет... "В Париж! в Париж!.. О, я отдала всю жизнь чужой стране, пусть хоть mes cendres успокоится dans les sables de ma patrie..." {Мой прах успокоится в песках отчизны... (фр.)} Вот и извольте на нее радоваться! Я ей дело говорю, а она мне "сандр" да "сабль"... {"Прах"... "песок"... (фр.)} и всю жизнь перевертывает! Разве так можно?
Валерьян Никитич смотрел значительно и бормотал:
-- Родные липы... родные липы... а у них, у детей, нет родных лип! Горе, горе тому, у кого нет родных лип. А мы продавали на сруб их, наши родные липы... Горе, горе нам, продавшим на сруб наши родные липы! Это мы не липы продали, -- мы продали детей... да-да, детей... горе нам! горе!
-- Уедет, а я останусь одна... да, одна!..-- уже плакала старуха.
Валерьян Никитич посмотрел на нее, как очнувшийся от сна или обморока, и сказал отрывисто:
-- Вам скучать вредно... не годится... развлекайтесь.
Ратомская осушила глаза.
-- Развлекайтесь!.. Легко сказать, батюшка!.. Что мне в танцклассы, что ли, прикажете, ходить?
-- Ну уж и в танцклассы!
-- Да если не весело, нигде не весело? Дом опустел, а в чужих людях мне нигде не весело...