-- Даже лестно: так вкусно она меня не любит!
Эта самая серьезная, задумчивая, мрачная Аня Балабоневская теперь писала ему страстные строки, как Татьяна Онегину, и назначала свидание в Кремле, на Тайницком бульваре...
-- Вздор!
Антон перечитал записку от слова до слова, вгляделся в почерк, в подпись, в адрес на конверте.
В записке было и искусное раскаяние в прошлой неприязни, и романтически подчеркнутый намек на ревность "к близкой мне женщине, которая любит", и сантиментальные самоукоризны, что "я так долго боролась с собою и насильно заставляла ненавидеть вас и не хотела вас понять..."
-- Вздор! вздор! вздор!.. Лжет девочка! Лжет! лжет! лжет!.. В каждом слове лжет, -- ив строках лжет, и между строками...
Но, чувствуя ложь, фальшь и мистификацию, Антон был все же заинтересован и, когда наступило урочное время, собрался на свидание с педантическою аккуратностью, за четверть часа до срока, чтобы быть на месте минута в минуту.
"Мне кажется, -- рассуждал он про себя, -- что я угадываю, зачем она затеяла эту комедию... Ну что же? Курьезно... Надо пережить... Испытаем и это... Курьезно..."
Еще с высокого кремлевского холма он заметил бродящую глубоко внизу, между белым снегом, желтыми буграми песка, заготовленного для посыпки дорожек, и темно-красными кирпичными стенами Тайницкой башни маленькую черную фигурку -- хрупкую, стройную, детскую, с муфтою в руках. Антон усмехнулся и вдруг, -- непроизвольно, инстинктивно остановясь вверху дорожки, -- припал к холодной чугунной решетке и надолго загляделся через реку в широкое Замоскворечье с белою стрелкою Софии, с далеким красным Климентом...
-- Странно, что будет время, когда все это останется сиять в таком же золотом закате, как сегодня, а мне уже -- не видать, не видать...