-- Вот!.. Прикажешь разорвать или желаешь -- сама?
-- Дай... я завтра утром сожгу в печке.
-- Ого, какая осторожность! Соня! Ты ли это? Я не узнаю тебя!
-- Нет, что же, в самом деле? -- оправдывалась та, -- надо совсем уничтожить... а клочки будут валяться... можно подобрать...
-- Благоразумию твоему нет пределов, удивлению моему -- также!
Соня, не отвечая, взяла рисунки и спрятала их в шкатулку, а ключ от шкатулки положила к себе в карман.
А женщины "бабьего клуба" уже метались по кварталу, сплетничая и толкуя на десятки ладов никем не чаянный скандал. Маленькая Грунька снесла его в мезонин к Марине Пантелеймоновне. Та ужасно развеселилась, заинтересовалась, приказала позвать к себе Варвару и ее заставила повторить все, как было, и не один, а много раз, и все подробно, подробно. Так что та даже изумилась и заподозрила, что тут кроется нечто неспроста, хотя -- что именно -- не умела догадаться. А Марина Пантелеймоновна щелкала языком и хохотала. И когда отпустила Варвару, то, и оставшись одна, долго соображала и бормотала про себя вслух, и гримасничала всею оранжевою луною своего искаженного лица, и хохотала над своими мыслями, и пугливо прислушивалась к своему одинокому хохоту, и, убедившись, что хохочет она же, а не кто другой, опять хохотала...
СИСТЕМА ЛЕФОШЕ
XXXVIII
Антон Арсеньев получил по почте странную записку. Аня Балабоневская, старшая дочь Нимфодоры Артемьевны Балабоневской, -- гордая, бледная барышня-подросток, ненавидевшая и презиравшая любовника своей матери настолько явно и ярко, что сам Антон говорил о ней: