Он быстро отпрыгнул, изогнулся в сторону, так же быстро бросился на Аню и схватил ее за руки... Девушка слабо пискнула... По ржавым железным балкам металлическим стуком прокатился и в заревом свете красно блеснул ясным никелем небольшой дешевый револьвер. Антон посадил обомлевшую Аню на балки, поднял револьвер, осмотрел его и положил в карман. А потом они молчали долго-долго. Наконец Антон заговорил, и голос его дрожал глубокою жалостью, и печально-печально глядели сквозь опускающийся розовый сумрак глубокие мучительные глаза.
-- Я так и думал, что вы именно за чем-нибудь таким меня вызываете...
Девушка молчала. Антон чувствовал, что балка, на которой она сидит, трясется и трепещет, -- так бьет Аню лихорадка истерики, сдержанной, молчаливой истерики стыда, злобы и страха.
-- Это... за мать? -- тихо сказал Антон.
-- Что... еще... спрашивать?
Он поник головою.
-- Что же? Это дело. Это вы правы. Это дело.
Аня ответила ему пламенным взором глубокой, уничтожающей ненависти. Антон выдержал этот молчаливый натиск, который самый воздух вокруг него наполнил бессильным проклятием.
Аня отвела глаза первая, но и Антон стал бледен, как мертвый, точно захлебнулся волною ненависти, хлынувшей на него. Он снял шапку, чтобы остудить и осушить платком разгоряченный, мокрый лоб.
-- Любезная Анна Владимировна, -- начал он, стараясь найти свои обычные иронические интонации, но голосом, против воли более прочувствованным и теплым, чем ему нравилось.-- Дальнейшие объяснения между нами, я полагаю, совершенно излишни. Нового мы друг другу ничего не скажем: вы понимаете меня, я понимаю вас, -- слова бесполезны, когда назрела необходимость в подобных жестах!