-- А если он не пожелает креститься?
-- Тюкать!
-- А если он заявит, что менять религию, -- против его убеждения?
-- Тюк...
Бурст не договорил, осекся и взялся за затылок с видом не столько уже тевтонского рыцаря без страха и упрека, сколько смущенного окриком начальства калужского мужика. Квятковский дразнил.
-- Что?! Ах ты, великий инквизитор?! Где же либерализм и уважение к свободе совести?
Бурст ответил мрачно:
-- Ну как там это выйдет, потом будем судить... А теперь я знаю одно: если мужчина отнял у девушки честь, он обязан восстановить ее... А иначе у него совести нет, а следовательно, и свободы совести он недостоин.
-- Ах, -- шутовски вздохнул Квятковский, -- ты силен в силлогизмах, как дьявол, и проповедуешь, как ангел. Твои целомудренные убеждения делают тебе честь, благородный тевтон, но помилуй, не съешь нас, грешников, доблестный Анджело! Да, ты Анджело, суровый Шекспиров Анджело, а я -- я только Люцио, беспутный пустослов, которого в конце пьесы женят на проститутке, чтобы восстановить ее честь. Тем паче госпожи Мутузовой. Зови меня вандалом, но -- на месте Мауэрштейна -- я уперся бы! И -- хоть ты меня тюкай, хоть растюкай...
Бурст холодно возразил: