А значит вот что.
Вот -- вспоминаю я, -- как Максим Горький, человек, одаренный блестящею, можно сказать, фотографическою памятью, и удивительный рассказчик, излагая мне содержание "Хаджи Мурата", с особенным восторгом говорил о том, как дивно Толстой написал ночную скачку Хаджи Мурата с отрядом его горным ущельем, с бегущими навстречу ночными тенями. Особенно Горький подчеркивал то, с каким непостижимым мастерством Толстой овладел тайною "передавать движение" -- не только трудною, но часто почти неразрешимою даже для величайших художников слова...
Когда вышел "Хаджи Мурат", я бросился искать в нем эту удивительную скачку. Увы! Ее нет в нынешнем "Хаджи Мурате".
Нет и патриархальной сцены, когда Шамиль творит суд и расправу под дубом... Нет и многого другого, о чем говорили и говорят, а теперь справедливо недоумевают: куда это все делось?!
Повторяю: пусть даже память многих смешивает подробности слышанных ими или читанных в рукописи вещей Толстого и, таким образом, родит непроизвольные варианты. Но не все же и не у всех же. И опять повторяю: есть вещи, которые не то что непроизвольно, нарочно не придумать, как они запомнились, ибо они -- органические. Вот -- как Горькому суд Шамиля и скачка Хаджи Мурата. Как мне падение отца Сергия... Это все было, и желательно надеяться, что будет. Но сейчас этого нет.
Плачевная распря родственников Толстого по плоти и по духу (четвертая, не зависящая от Толстого, причина охлаждения публики к посмертному изданию его трудов) и борьба их за литературное наследство делает все эти недоумения особенно грустными и опасливыми. Достаточно разоблачено в настоящее время печальное положение, которое занимал Л.Н. Толстой в собственном доме. На его рукописи охотились и при жизни Толстого. Довели же его до того, что он стал их прятать в помещениях неудобосказуемых! И думается мне, что клады толстовских рукописей далеко еще не исчерпаны и что истинный художник "Хаджи Мурата" и "Отца Сергия" ныне напечатанными "Хаджи Муратом" и "Отцом Сергием" только предвещается, а еще не явлен во всю свою величину. Это -- от кого бы ни зависело и как бы не случилось -- по-видимому, еще впереди. Как вот оказалось же теперь впереди точное издание "Войны и мира", для которого в бумагах Толстого нашлось же несколько страниц, бросающих новый свет на его народовоззрение в шестидесятых годах и долженствующих внести значительные поправки в критические взгляды на это...
Во всяком случае, ясно одно: классическое издание полного Толстого -- "ne varietur" {Без пропусков (лат.). } -- еще очень далеко. И, к сожалению, на пути к нему стоят препятствия не только литературных недоумений и цензурных рогаток. Юридическая путаница между наследниками Л.Н., весьма неприглядная эксплуатация его памяти массою присосавшихся к ней "увековечивателей" и коммерческое вышибание копейки на копейку издательским рынком, выпускающим нового, исправленного Толстого "через час по столовой ложке", со старательным снятием пенок с вариантов, -- будут еще долго стоять между точным Толстым и русским читателем. У меня, например, три экземпляра полного собрания сочинений Толстого, причем второй экземпляр я должен был купить в конце девяностых годов или в начале века, когда одно время графиня С.А. объявила, что не будет продавать отдельно добавочных томов. Третий экземпляр -- посмертный, двадцатитомный, издания ее же, гр. С.А., я выписал тому назад десять месяцев, а вот уже он никуда не годен, и надо выписать четвертый экземпляр, Сытинского издания и Бирюковской редакции. А тем часом Александра Львовна с Софьей Андреевной помирятся и споются насчет рукописей. Оно, конечно, давай Бог совет и любовь, но это значит: готовься выписывать пятый новый экземпляр, потому что следующее за примирением издание уж, конечно, без новых важных вариантов не обойдется. И так далее, и так далее... сказочкою про белого бычка!..
V
Смерть дорогого друга моего Евгения Вячеславовича Пассека всколыхнула во мне море воспоминаний, спавшее много лет тихим густым устоем. Я неохотно нырял в это море -- даже когда меня о том просили. А это бывало часто, потому что первое наше с Пассеком знакомство произошло благодаря общей работе, в которой участвовал Лев Николаевич Толстой, да еще и в самый замечательный -- переломный -- период его жизни. Мы двое, я и Пассек, работали счетчиками в участке Л.Н. Толстого в московской переписи 1882 года, которая так много значила в жизни и духовном труде "великого писателя земли русской". Дня на два вошел было к нам третий счетчик, тоже, как и мы с Пассеком, студент-юрист Беккер, мой однокурсник, юноша весьма аристократический и соответственно хилый. Но он долго не выдержал, ушел. Толстой сам ему посоветовал уйти, заметив, что пребывание в отравленной атмосфере Ржанова дома ему трудно и вредно. В последний раз предлагал мне написать воспоминания об этом интересном времени П.А. Сергеенко для юбилейного сборника в ознаменование 80-летия Льва Николаевича, в 1908 году. Я должен был отказаться, потому что юбилейный сборник предполагает и юбилейный, то есть безусловно восторженный тон, а, правду сказать, материал, который подсказывают мне записки того времени и память, этому требованию не вполне удовлетворяет.
Перепись 1882 года изображена самим Л.Н. Толстым в двух статьях XV тома его сочинений -- "О московской переписи" и "Так что же нам делать?". Первая из них написана во время переписи (1882), вторая -- четыре года спустя (1886). Отношение Л.Н. Толстого к переписи в статьях этих разнится довольно резко: в 1886 году Л.Н. уже ушел от той филантропически наивной смуты, которою переполнили его сердце первые непосредственные встречи с московскою нищетою. Впрочем, это я, пожалуй, неправильно, неточно выражаюсь: "разнится отношение к переписи" -- лучше будет: разнится его отношение к человеческому материалу, обнаруженному пред ним переписью. Взгляд же на самую перепись как на довольно-таки праздные "научные" пустяки сохранился в обеих статьях. Но в 1882 году Толстой был еще влюблен в филантропическую идею помощи трудом и "всем миром". "Пускай механики придумывают машину, как приподнять тяжесть, давящую нас -- это хорошее дело; но пока они не выдумали, давайте мы по-дурацки, по-мужицки, по-крестьянски, по-христиански налягем народом,-- не поднимем ли. Дружней, братцы, разом!" Перепись казалась Толстому извинительною лишь постольку, поскольку она будет содействовать осуществлению такой помощи "по-мужицки, по-дурацки непосредственно, через тех 80 руководителей и 2000 счетчиков, которые перепись организуют. Статистические задачи переписи представлялись ему темными, непонятными и даже "нехорошими". Он относился к ним недружелюбно и насмешливо, с затаенною враждою, которая еще не смеет высказываться во весь голос, потому что мобилизация ее войны не кончена, но про себя она знает, что знает, готовит бой и в свое время заговорит не этак.