-- Вы, жулик?
За что, конечно, и получил такую ругань, что -- как мы только из квартиры выскочили!..
Другое столкновение у него было с портным, -- он же читальщик по покойникам. Его Лев Николаевич долго потом забыть не мог, смеялся и повторял:
-- Нет, ведь как же меня отделал этот рыжий Мефистофель!
В 1894 году, встретившись со мною под Звенигородом, в Аляухове, в санатории д-ра Ограновича, Толстой не забыл-таки "рыжего Мефистофеля" и радостно захохотал, вспоминая его.
Это условие "первого раза" имело то неприятное последствие, что взгляд Толстого на Ржанову крепость стал проходить во многом сквозь чужую призму, подставленную ему человеком, к которому он среди окруживших его "дикарей" инстинктивно прижался, как к переводчику, да, пожалуй, и "вождю племени". Человек этот, упоминаемый Толстым в "Так что же нам делать?", трактирщик Иван Федотыч Копылов, съемщик доброй половины квартир Ржанова дома и безусловный в них диктатор. Не помню, кто говорил мне не слишком давно, будто знакомство с Толстым совершенно переродило этого человека и впоследствии из него вышел самый настоящий толстовец. Но в 1882 году это был человек, достойный своего места: "привратник в ад", как говорит об ихнем брате Шекспир, -- обыкновенный кулак-мужик, выжимающий спокойно, деловито, с чувством, толком, расстановкою, в шкатулку свою соки зажатой им в лапу нищеты. Даже не Костылев, потому что последний нервен и злыдня, а Ивана Федотыча Толстой, может быть, и не без основания называет "добродушным". Думаю, однако, что без этого добродушного посредника Толстой гораздо лучше разглядел бы Ржанову крепость и, во всяком случае, не пережил бы той тяжелой, унизительной сцены с раздачею 37 рублей, которую он описал в таких беспощадно-мрачных красках...
Не чужд был Лев Николаевич в то время и романтического влечения к "благородной нищете". Все искал обедневших и пришедших в упадок бар. Но их во Ржановой крепости почти не было. Ее беднота, -- это Толстой совершенно правильно характеризовал, -- была состоянием черного труда, находящегося в крайне тяжелых и непроизводительных условиях, а не нищей беспомощности, которою сопровождаются падения на дно из высших сословий и которую Толстой изобильно нашел на Хитровке. Во Ржановом доме мы открыли было некую Петрониллу Трубецкую. Когда мы с Пассеком сообщили Толстому, он, чрезвычайно взволнованный, бросился было к явленной княгине, но таковая оказалась неграмотною вдовою солдата -- по всей вероятности, происходившего из бывших крепостных какого-нибудь князя Трубецкого... Каюсь, что, не предупредив Льва Николаевича, что Петронилла Трубецкая безграмотна, мы его немножко мистифицировали в подмеченной нами его слабости, а он, кажется, о мистификации нашей догадался и весь день тот потом имел вид недовольный и только к вечеру повеселел. Описание Толстым "дворянской" Ржанова дома (стр. 48) мне представляется тоже немножко "сборным", но, так как я в ней был раньше Толстого и не застал ее настолько переполненною, как удалось ему (хаос ночной переписи я не считаю, в этом спехе наблюдать было нельзя), то и не беру на себя смелости судить, насколько здесь фотографии, насколько художественного "типа".
Что мне всегда было странно и о чем я, к сожалению, при встречах с Л.Н. Толстым в позднейшие года всегда как-то забывал спросить, -- это: почему в статьях его о переписи совсем не отразился самый черный ад нашего печального участка -- ужасный дом Падалки? Страшнее, мерзее и отчаяннее пропасти человеческой под обманным именем человеческого жилья я никогда не видал уже ничего впоследствии, если не считать упраздненных тюрем Бияз Кулы в Салониках... Но тюрьмы я видел упраздненными и пустыми, а подвалы Падалки кишели какими-то подобиями людей -- старых, страшных, больных, искалеченных и почти сплошь голых... Воистину, "злая яма"... Когда мы поднялись из этого проклятого подземелья обратно на белый свет, Лев Николаевич был в лице белее бумаги... Я не видал его таким ни прежде, ни после... И, действительно, было отчего... Потому что мы видели границу падения человека, покуда он жив: ниже, смраднее, гаже, безнадежнее, остается уж только могильное разложение трупа... Что дом Падалки произвел на Льва Николаевича наибольшее впечатление из всего, что он видел в своем участке, я сужу и потому, что был однажды вскоре спрошен графинею Софьей Андреевною с большим недовольством:
-- А что это за дом Падалки, о котором Лев Николаевич так много говорил мне и ужасно волновался при этом?
И, когда я рассказал, она воскликнула: