-- Ну можно ли, ну можно ли рисковать собою, посещая подобные места?
У нас же с Пассеком дом Падалки остался на всю жизнь вроде поговорки -- нарицательным именем для последней мерзости, которую надо сравнительно вообразить... Почему Л.Н. не тронул пером своим этой черной бездны, трудно догадаться. Разве -- одно: что есть крайние точки, которых касаться даже смелейший реалист, вооруженный гениальнейшею изобразительностью, не дерзает, в страхе оказаться все-таки ниже требований темы либо омрачить ею души читателей настолько, что после того им покажутся веселыми даже глаза Элеазара в известном рассказе г. Андреева.
К толстовскому эпизоду о деньгах, пожертвованных счетчиками. Это относится к деньгам, не взятым некоторыми из счетчиков ночной переписи, получавших за нее по одному рублю. Я и Пассек, проведя всю перепись, получили следуемые деньги по положению: кажется, 15 и 20, что ли, рублей. Да и не могли бы не получить, так как ни я, ни Пассек в это время денежны не были, а работать на переписи приходилось каторжно. Более того. Толстой настаивал, чтобы и 25 рублей, следуемые ему, как заведующему участком, взяли бы и разделили мы, потому что -- уверял он -- "я же ничего не делал". И лишь когда мы наотрез отказались, он употребил их на ту раздачу, о которой пишет в "Так что же нам делать?" Искренно радуюсь за настойчивость нашего отказа, потому что косвенным результатом ее оказалась одна из самых блестящих и характерных страниц толстовского письма. А вспомнил я об этих деньгах вот почему. Когда перепись уже кончилась, туг только мы спохватились, что мы не оформлены пред комитетом, так сказать, бюрократически. Есть заведующий участком -- Лев Николаевич, есть счетчики -- я и Пассек. А помощника-то заведующего, который полагается по штату и на пять рублей дороже счетчика, у нас и нету. Тогда Толстой, смеясь, предложил:
-- Остается, господа, одному из вас произвести другого в помощники заведующего... Ну, давайте конаться на палке: кому?
И вот картина: среди Денежного переулка стоит на снегу Лев Николаевич Толстой и крепко держит вертикально поднятую довольно суковатую палку свою, а два юных студента по ней "конаются"... И все трое хохочут. Рука Пассека легла верхнею, -- он получил высокий чин помощника и 15 или 20 рублей, а я застрял в счетчиках на 10 или 15... С прискорбием и стыдом должен сознаться, что переписной заработок наш оставили мы, кажется, в тот же самый вечер по юности лет своих в знаменитом некогда "Салон де Варьете" Жоржа Кузнецова!
О бюрократической части нашей переписи вообще можно было бы вспомнить много смешного. Лев Николаевич впадал в совершенное бессилие и даже как бы отчаяние пред деловою бумагою. Всякий шаблон по форме его как-то пришибал, одурманивал... Когда он должен был собственноручно заполнить мой открытый лист как счетчика, он долго думал, как обозначить мое "ученое звание".
-- Ведь вы филолог?
-- Нет, юрист.
Тогда он с радостью макает перо и пишет: "Студент-юрист..."
А сын его Сергей Львович, наблюдающий, облокотясь на стол, родителево рукописание, хохочет: