Когда я писал эти заметки для газеты, я был еще мало знаком с сочинениями г. Леонида Андреева: читал только первую книжку его [Сборник Андреева "Рассказы" (СПб.: Знание, 1901), изданный на средства Горького.] и помнил, что в ней есть очень хороший рассказ о дьяконе и купце, умирающих в больнице. Рассказов Андреева, которые дали повод обвинять его в порнографии, "Бездну" и "В тумане", я не читал. И не собирался читать -- не потому, что графиня Софья Андреевна [С.А. Толстая.] не велит, а потому, что газеты, возмущаясь злокачественным поведением г. Леонида Андреева или, наоборот, защищая его, с таким усердием перепечатывали излюбленные, "порнографические" места его писаний, что я, и не читав Андреева, получил о нем понятие достаточно ясное -- конечно, лишь сколько то касается обвинения в безнравственности, предъявленного к нему графинею Толстою. Скажу откровенно: когда появляется на русском языке художественное произведение, хотя бы и самого "безнравственного" содержания, я ничуть не опасаюсь за возможный ущерб от него отечественной добродетели. Но когда автора начинают уличать в безнравственности и читать ему мораль разные целомудренные судьи, вот тут, по моему суждению, добродетель общественная оказывается если не в опасности, то в довольно щекотливом и двусмысленном положении. Ибо, во-первых, целомудренный обличитель должен изъяснить публике, почему именно он такого-то автора объявляет безнравственным; во-вторых, обязуется снабдить свое обличение доказательными примерами, извлеченными из творений автора, то есть цитировать наиболее "возмутительные" строки; и, в-третьих,-- дабы публика в невинности своей не нашла возмутительных строк невозмутительными, надо ей подробно растолковать, в чем заключается их ужас и почему автор "смакует мерзости". Есть довольно скабрезный, но смешной анекдот о девице, которая очень долго не понимала, что есть любовь, но, когда подробное и наглядное объяснение тому дал ей прохожий капуцин, девица очень обрадовалась и воскликнула:
-- Как не понять, когда хорошо растолкуют?!
Так вот и публика -- пред "безнравственными" произведениями литературы. Девять десятых ее массы до пришествия какого-либо благодетельного обличителя-капуцина [Капуцин -- монах католического ордена, основанного в 1525 г. в Италии.] едва скользят вниманием по соблазнам книги. Но капуцин пришел, облизнулся и воспроповедовал. Публика слушает и тоже начинает облизываться:
-- Как не понять, когда хорошо растолкуют?!
В гимназии имел я товарища -- из первых учеников, очень целомудренного юношу. Он никогда не бранился дурными словами, ненавидел неприличные стихи, анекдоты, фотографии -- язвы, свирепствующие едва ли не во всех средних учебных заведениях. Я твердо уверен, что он девственным донес себя до объятий супруги своей. И тем не менее именно этому девственнику и целомудреннику класс наш был обязан тем, что прекрасно знал по-латыни все непристойные слова. Случилось это таким образом. Одному из нас родители подарили старый, толстый словарь Кронеберга [Латино-русский словарь Ивана Яковлевича Кронеберга (1788-1838), филолога, эстетика, критика, переводчика, профессора, ректора Харьковского университета.]. Целомудренник взял его на сутки для справок. Возвратил. Приготовляем мы затем сообща слова к переводу,-- глядь,-- то на одной странице, то на другой что-то зачеркнуто красными чернилами. Что такое? Meretrix -- уличная женщина... Scortum -- публичная девка... Ага! Вот оно что!.. Оказывается, наш девственник так возмутился присутствием в лексиконе Кронеберга "неприличностей", что имел терпение все их приискать (обнаружив при этом немалую изобретательность в открытии за некоторыми речениями заднего смысла) и зачеркнуть, чтобы другие остерегались этих страшных слов, когда станут работать по словарю. Признаться, никому из нас до того времени и в голову не приходило справляться в Кронеберге, что значит meretrix и scortum. Но:
-- Как не понять, когда, хорошо растолкуют?!
И -- латинского урока в тот день никто не знал, но все подчеркнутые девственником слова класс так и резал. Так и трещала ими большая перемена!
Когда безнравственность писателя уличат и растолкуют обвинители, выступают на сцену защитники и принимаются толковать снова, с новыми цитатами, что писатель-де совсем обвинителями не понят и в пороках обличается напрасно, ибо его-де сочинения имеют физиономию, как редька хвостом книзу, а у настоящего порока физиономия -- редька хвостом кверху. В доказательство выдвигается туча выдержек из Ломброзо [Ломброзо Чезаре (1835-1909) -- итальянский судебный психиатр и криминалист.], Мержеевского [Мержеевский Иван Павлович (1838-1908) -- психиатр; с 1877 г. -- профессор петербургской Медико-хирургической академии.], Маньяна [Маньян Валентин (1835-1916) -- французский психиатр.], Крафт-Эбинга [Крафт-Эбинг Рихард (1840-1902) -- немецкий психиатр (с 1873 г. в Австрии); один из основоположников сексологии.], гораздо более оглушительных, чем самая что ни есть инкриминируемая порнография. Публика внимает, изумленная, разинув рот:
-- Вот какие дела бывают на свете. А я-то не знала...
-- Понимаешь теперь?