-- Как не понять, когда хорошо растолкуют?!

* * *

Ознакомившись с "порнографией" Леонида Андреева я, конечно, не решусь причислить его к сонму писателей для душеполезного чтения. Но, если сочинения этого молодого литератора принесут обществу моральный ущерб, то, право же, г. Андреев окажется в том повинен не более Кронеберга, напечатавшего в своем лексиконе неприличные слова, не предчувствуя пришествия девственника, который подчеркнет их ко всеобщему, легчайшему изучению. Что за пустяки в самом деле? Читали люди о родах Адели в "Pot bouille" {"Накипь" (фр.); здесь и ниже романы Э. Золя.} гимн животу в "L'Oeuvre" {"Творчество" (фр.).}, самые резкие изображения полового чувства в "La Terre" {"Земля" (фр.).} -- самые мрачные рассказы об его извращениях у Мопассана,-- и ничья духовная красота оттого не помрачилась, а Мопассана даже сам Лев Николаевич Толстой, чья супруга теперь восстает на Андреева, рекомендовал русской публике читать и лично перевел один из самых "безнравственных" рассказов его -- странную трагедию "Франсуазы".

Скажут:

-- Мало ли что пишут французы. Они нам не указ. Всегда были пакостники. У нас традиции своей художественной литературы. Вон -- графиня так и ссылается прямо на Льва Николаевича... ну, и на других там...

На это графине очень хорошо и метко ответил г. Скабичевский [Скабичевский Александр Михайлович (1838-1910) -- критик, историк литературы, мемуарист.], что, если судить по ее письму, то вряд ли она читала сочинения своего мужа после "Войны и мира". А не графине, но всем, разделяющим ее литературную pruderie {Ханжество, преувеличенная стыдливость (фр.).}, г. Боцяновский напомнил критическую атаку на неприличия Гоголя. Ну, да Гоголь хоть,-- все-таки "натуралист". А Пушкин? А "Руслан и Людмила", объявленные чудищем, подобным безобразному "Мылу бурь" [Неточность: не "Мыло бурь" а "Мыс бурь" из поэмы "Лузиада" (1572) португальского поэта Луиса Важа де Камоэнса (1525-1580), которая упоминается в статье "Еще критика. Письмо к редактору" (Вестник Европы. 1820. No11). Статья подписана псевдонимом "Житель Бутырской слободы", под которым укрывался критик, теоретик литературы Андрей Гаврилович Глаголев (1793, по др. данным 1799-1844). На публикацию отрывка из поэмы "Руслан и Людмила" "бутырский критик" отозвался так: "Теперь прошу обратить внимание на новый ужасный предмет, который, как у Камоэнса Мыс бурь, выходит из недр морских и показывается посереди океана российской словесности".], приветствованному стихом: "Мать дочери велит на сказку эту плюнуть"? А "Граф Нулин"? "Поэму мою,-- пишет сам Пушкин,-- объявили, с позволения сказать, похабною..." Никогда художественная русская литература не боялась ни смелого сюжета, ни смелого его изображения. Всуе призывать на г. Андреева великие тени прошлого. Знаменитые покойники русской словесности не откликнутся на приглашение графини Толстой бросить камнем в молодого грешника,-- по той же причине, по какой некогда молчаливо разошлась по домам толпа, собравшаяся было побить камнями евангельскую блудницу: брось, кто сам не грешен [См.: Евангелие от Иоанна, гл. 8, ст. 1-11.]. Все писали, когда сюжет того требовал, "грязные" сцены, и все терпели за то нападки от лицемерия своей эпохи. Все писали и не могли, не смели не писать, потому что русский литературный гений искони был духом правды, а житейской правды без грязи не бывает. Нельзя написать картину заднего двора, не написав всех валяющихся на нем отбросов. Достоевский,-- на что уже одухотворенный человек, чуть не "Пророк" пушкинский [Имеется в виду лирический герой стихотворения Пушкина "Пророк" ("Духовной жаждою томим..."; 1826).], но история Елизаветы Смердящей в "Карамазовых" зловонна не менее "Бездны". А сцена развращения малолетней, написанная для "Преступления и наказания"? Ее не захотел напечатать Катков [Приняв роман "Преступление и наказание", редактор "Русского вестника" М.Н. Катков пообещал "не делать в нем никаких поправок", однако обещания не сдержал. Роман вышел в журнале с купюрами и изменениями.],-- и очень дурно сделал, потому что исключение этого эпизода из романа испортило фигуру Свидригайлова, оставило его недоговоренным типом, придало ему мелодраматические черты таинственного незнакомца, теперь многим даже не антипатичного. Смешно возмущаться "небывалою" дерзостью Андреева, когда мы имеем в числе наших классиков Писемского: он не только для чтения, но даже и для сцены не пугался таких сюжетов, как кровосмешение отца и дочери ("Былые соколы") ["Былые соколы" -- неточность в заглавии: драма А.Ф. Писемского называется "Бывые соколы" (1868).], как попытка произвести искусственный выкидыш ("Птенцы последнего слета") ["Птенцы последнего слета" -- одна из последних драм А.Ф. Писемского (опубл. посмертно, в 1886 г.).]. А Лесков? А недавно умерший Салов [Салов Илья Александрович (1835-1902) -- прозаик, бытописатель пореформенной деревни.]? А коннозаводские сцены в "Холстомере" графа Льва Николаевича Толстого, писанном до "Войны и мира" и, следовательно, читанном графинею Толстою? Подходя ближе, взять даже Антона Чехова: уж, кажется, целомудренный писатель. А ведь в конце-то концов пресловутое и много обвиняемое "В тумане" есть не другое что, как грубоватый вариант к чеховскому "Володе".

* * *

Предчувствую возражение: "Quod licet Jovi, non licet bovi" {"Что позволено Юпитеру, то не дозволено быку" (лат.).}. Но г. Андреев, и еще не Юпитер, и уже не bos {Бык (лат.).}. Он просто "молодой человек", с несомненным талантом и... "от юности моея мнози борют мя страсти". Дико объявлять его каким-то злонамеренным порнографом par excellence, как старались и стараются некоторые. Кто-то из критиков и защитников высчитал уже статистически, что в общей массе написанного Андреевым приходится на дерзкие сюжеты о половом чувстве едва ли десятая часть. А с меня достаточно одного рассказа о дьяконе в больнице, чтобы не считать г. Андреева усердствующим в порнографии для порнографии. С другой стороны, смешно читать исторические вопли хвалителей, старающихся доказать, что г. Андреев учит развращенное общество обличением его полового унижения. Ничего он не учит, да если бы и захотел учительствовать, то никого нельзя научить целомудрию, "объективно" водя между физиологическими картинами разврата, хотя бы и самыми художественными по исполнению. Разврат имеет право быть изображенным литературно, потому что он существует в жизни, громадное целое которой служит натурою литературной мастерской; но, чтобы зрелище разврата было противоядием недугу разврата,-- это одна из множества условных лжей, Conventionelle Lugen {Согласованные лжи (фр., нем.).}, придуманных в самоутешение нашею стареющею, рассыпающеюся культурою. Серьезные медики презирают книжонки, издаваемые шарлатанами якобы в остережение юношеству от известного одинокого порока, потому что ужасы, в них изображаемые, решительно никого еще от порока не удержали, и, наоборот, многих втянули в него своим пикантным анекдотическим наставлением. И именно этот анекдотический материал и служит причиною их постыдного успеха и распространения. Времена, когда отучали юношу от позыва на вино, показывая ему пьяного илота, остались позади нас и очень далеко. Надо быть очень здоровым и физически, и нравственно, в совершенстве уравновешенным существом, чтобы принять пьяного человека "от противного" за наставника морали. Спартанцам оно, может быть, и удавалось, но из российских юношей большинство, ознакомясь с каким-либо пьяным илотом, само начинает затем кутить и пьянствовать. Так что мысли об учительстве общества через простое показание ему в зеркале его физических пороков (потому что разврат и пьянство -- пороки физические) -- мысли праздные и самонадеянные.

Нет, г. Андреев не учитель и, я полагаю, не собирался быть учителем. Нет, он -- только "молодой человек": о молодом думает, по-молодому и пишет. Притом вовсе не "развратный молодой человек, впоследствии разбойник", как характеризует Шиллерова ремарка товарищей Карла Моора [Карл Моор -- персонаж из драмы Ф. Шиллера "Разбойники".], и не бесхарактерное дрянцо с типически расшатанными нравственными устоями, каким пожелал было изобразить его профессор Сумцов [Сумцов Николай Федорович (1854-1922) -- украинский фольклорист, этнограф, историк литературы, профессор Харьковского университета (с 1888 г.).], хорошо оборванный за то несколькими газетами. Напротив. Очень заметно, повторяю, что г. Андреева от юности его мнози борят страсти. Когда они нападают на юношу с литературным дарованием, они не могут не изливаться на бумагу. Когда молодая чувственность играет и наполняет фантазии своими коварными образами, одно из самых старых и верных средств отделаться от их навязчивого приставания -- доверить их перу и бумаге. Они воплотятся из заманчивой, фантастической неопределенности в грубые, наглядные слова, опротивеют и уйдут. Господа писатели! скажите, положа руку на сердце: многие ли из вас прожили молодость, не написав сладострастного стихотворения, или рассказа о дамском декольте, или этюда о маркизе де Сад [Сад Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де (1740-1814) -- французский писатель. Автор эротических романов "Жюстина, или Злоключения добродетели" (1791), "Новая Жюстина..." (1797), книг "Философия в будуаре" (1795), "Сто двадцать дней Содома" и др., написанных в тюрьме, в которую маркиз был заключен в 1772 г. по обвинению в разврате, насилии и жестокости. Певец садизма последние десять лет жизни (с 1803 г.) провел в лечебнице для душевнобольных.] -- словом, без взятки, заплаченной вашим литературным талантом вашей чувственности? Взятки -- часто бессознательной: так усиленно человек маскирует свои тайные позывы к чувственному творчеству, что иной раз и от самого себя успевает спрятаться, и самому себе ухитряется внушить, и сам начинает вполне серьезно воображать, будто он и впрямь невесть какой глубокий научный интерес имеет к эротическому состоянию маркиза де Сада. И только лет через десяток, найдя старую рукопись где-нибудь в глубине письменного стола, перечтет ее уже сложившийся, возмужалый писатель и разорвет, с краскою стыда на щеках и с восторгом в душе, что в старину ее не напечатал...

Одни литературные юноши принимают наплыв сладострастных мыслей, гонцов бушующей чувственности, весело и жизнерадостно по мировоззрению их эпохи -- "это ничего". Тогда их грешный писательский зуд выливается в шутливую "Гавриилиаду", в забубённого "Царя Никиту" ["Царь Никита" -- непристойная сказка Пушкина "Царь Никита и сорок его дочерей" (1822).], в "Петергофский праздник", "Уланшу" ["Петергофский праздник", "Уланша" -- из юнкерских эротических поэм Лермонтова в духе И.С. Баркова, написанных, возможно, при участии его соучеников по Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.] -- в рифмованную порнографию двадцатых и тридцатых годов, в разнузданные гимны Бахусу и Венере. Другие, наоборот, стыдятся их, как некоторого бесовского наваждения и одержания, борются с ними и, побежденные, отдаются во власть их с ненавистью и отвращением к ним. Есть натуры, приемлющие волю чувственности просто и равнодушно, как закон природы, против него же не попреши, и есть люди, которые видят в ней трагическое стихийное насилие над человеческою свободою, и бессильно проклинают "насекомых сладострастье", и воплощают борьбу свою в мрачные поэмы, новеллы, статьи. Г. Андреев принадлежит ко второй категории чувственных молодых писателей. Его ославили эротоманом. Ничего он не эротоман, а -- "то кровь кипит, то сил избыток",-- и ему досадно и стыдно этого, и он обличает призраки, посылаемые ему кипением крови и избытком сил, казня их, в досаде и стыде, грубыми, беспощадно преувеличенными словами.