* * *

Упрекают г. Андреева в том, что он "смакует" свои сладострастные сюжеты. Я думаю, что это упрек -- весьма скользкий, двусмысленный. Раз художник, любящий свое искусство, взялся писать картину, он должен "смаковать" ее предмет, чтобы сродниться с ним, выжать из него как можно больше сочной правды, ярких красок, чтобы письмо воплощало оригинал. Калам смаковал свои деревья [Александр Калам (1810-1864) -- швейцарский живописец-пейзажист и график.], Рубенс [Рубенс Питер Пауэл (1577-1640) -- фламандский живописец.] -- своих толстых женщин, Пушкин -- сцену Пимена [Имеется в виду сцена "Ночь. Келья в Чудовом монастыре" из исторической драмы Пушкина "Борис Годунов" (1825), в которой Пимен произносит свой знаменитый монолог "Еще одно, последнее сказанье -- // И летопись окончена моя...".], Гоголь -- осетра, около которого приютился Собакевич, Достоевский -- Федора Петровича Карамазова, когда он пьет коньячок и приписывает на денежном пакете к Грушеньке: "И цыпленочку". Оттого деревья Калама, при всей их условности, вечно зелены, женщины Рубенса пышут жаром здорового тела и триста лет по смерти его натурщиц; вечно будут живыми людьми Пимен в келье, Собакевич над осетром [Эпизод из "Мертвых душ" Гоголя.], Карамазов у рокового окна своей спальни [Эпизод из романа Достоевского "Братья Карамазовы".]. Раз предмет годится для художественного изображения, он должен быть любим и смакуем,-- иначе художественное изображение окажется сухо, вяло, скучно, неполно. Следовательно, как скоро писатель взялся передать читателю известное чувственное настроение, то и оно имеет полное право быть рассмакованным настолько, чтобы вы получили его ярким впечатлением, равным зелени деревьев Калама, внимательному бесстрастию Пимена и янтарю в осетре Собакевича.

-- Позвольте,-- возопиет мой читатель. -- Да этак, значит, вы оправдываете, признаете законность порнографии?

Нет. Я только думаю, что всякий предмет, подлежащий художественному изображению, должен быть написан автором с любовью, воплощенною в правду. И какой бы грязный сюжет ни принял на себя изобразить художник,-- если любовное дыхание правды чувствуется в его картине,-- она уже не порнографична. Порнография совсем не в "что", а в "зачем", и в связи с последним отчасти в "как". Порнография родится не из грубой, хотя бы и подробной, правды порока, но из предвзятой цели послужить на пользу порока и приобрести в этом служении, чрез скверные страстишки человеческие, известное удовольствие или выгоду. Порнографическая служба пороку заключается в сочувственном расписывании его соблазнов, рассчитанном, чтобы притянуть к ним читателя. Расписывать порок можно и положительно, и отрицательно,-- то есть: может быть преувеличенно выставлена на вид внешняя, показная красивость порока, грешная приманка его или, напротив, может быть преувеличенно нарисована грязь его, мерзостная власть над человеком: две равносильные удочки, из которых на первую ловится разврат веселых любителей наслаждения, на вторую -- разврат мрачных сладострастников, любителей самоунижения, Свидригайловых и Карамазовых. Надо быть эротоманом, чтобы смутиться наготою Венеры Медицейской, либо, взяв пример из новых, "Фриною" Семирадского. А вот был на Руси художник Майков (отец поэта), удивительный и совершенный в своем роде мастер. Его редкие картины ценятся на вес золота, но приобретатели должны держать их под зеленою тафтою, как во времена Шекспира картины мистрисс Малль, потому что, хотя все они изображают женщин столь же одиноких как Венера Медицейская и гораздо менее обнаженных, но цель и манера Майкова писать женскую наготу были рассчитаны специально на возбуждение чувственности и забаву ею. Это пример "веселой" порнографии в искусстве. У Максима Горького есть рассказ "Васька Красный". Действие происходит в доме терпимости, описанном с беспощадно-правдивою подробностью, грубым языком, без умолчаний. И, однако, это ничуть не порнография, хотя писатель ни разу не обмолвился восклицаниями ужаса или отвращения: ах, мол, какой поганый мир я вам представляю! Смотри, чурайся его, любезный читатель! А вот аналогические сцены в "Петербургских трущобах" Крестовского, хотя и пересыпанные именно такими не только восклицаниями, но и целыми добродетельными тирадами,-- вопреки всему своему фразистому благородству,-- сквозят порнографией мутнейшей воды. Это -- порнография "мрачная". В последние годы она в особенном спросе. Есть французский писатель Октав Мирбо -- беллетрист громадного таланта, с ярким публицистическим оттенком. В России мало знают его по причинам, не зависящим ни от Мирбо, ни от русской публики. Все романы Мирбо развиваются на дне чувственной страсти. Но в то время как одни из них писаны для иллюстрации прочно выношенных социальных идей, другие рассчитаны только на сбыт. Знаменитейшее произведение Мирбо "Le journal d'une femme de chambre" {"Дневник горничной" (фр.).} чрезвычайно богато картинами самого низменного разврата, написанными с страшною резкостью красок и языка. И, однако, когда вы закрываете книгу, вы уже позабыли о "грязи" этих отдельных картин: они слились для вас в одну огромную общую картину стихийного протеста против буржуазного строя современной, опошленной Франции. И тот же Мирбо написал "Le jardin des supplices" {"Сад пыток" (фр.).} -- роман, развивающий зоологическую идею общности инстинктов сладострастия и жестокости. Для доказательства идеи Мирбо было бы совершенно достаточно блестяще написанного им предисловия к роману. Но ему нужна была не коротенькая статья, а большая книга для ходкой продажи, и он написал роман в триста страниц. И по содержанию, и по форме эти фантастические сцены в китайской пытальной тюрьме,-- сплошная порнография, способная отравить дикими грезами самое стойкое воображение, а слабых людей приводящая к результатам, совсем обратным обличительно-исправительной тенденции, во имя которой начата была книга...

Итак, г. Андреев когда-нибудь, быть может, очень пожалеет сам, что вытащил на публичное торжище тетрадки, которым едва ли не лучше бы остаться в ящике письменного стола, но шельмовать его за оглашение тетрадок, как шельмовали гр. Толстая, Сумцов и пр., нет решительно никакого основания. Шумный успех г. Андреева именно среди молодежи доказывает, что андреевские откровенности нашли отголоски в тысячах юношей, переживающих тот же самый бред, но менее откровенных и смелых. А ярость, с какою многие из молодежи поднялись на защиту Андреева, доказывает, что, заступаясь в лице г. Андреева за самих себя, они много выстрадали, покуда молчали, и откровенность г. Андреева принесла им большое облегчение. Обвиняйте, "старцы града", молодежь в чем хотите, но она не развратная в духе и искренно страдает от роковых необходимостей разврата в pruderi. И сочинения Леонида Андреева, и восторг к ним молодежи доказывают только страх ее к разврату, фатально на нее наплывающему. Юность боится подчиниться полу, боится властных призраков, которых дьявол молодой крови посылает смущать юношей и, когда бессилен осквернить тело и душу, так отравит хоть воображение. Когда Антоний, Героним и другие аскеты убегали от женской любви в пустыни, демон чувственности и там находил их, чтобы окружить скверными видениями. Ужели винить их за то, что они рассказали миру о своих тяжких и унизительных искусах? Неужели их жизнеописатели, не умолчавшие о соблазнительных галлюцинациях, мучивших отшельников поистине с чудовищною вычурностью, были порнографы, искавшие приманить пикантностями жития побольше читателей?

Рискуя быть обвиненным в парадоксальности, я смею сказать, что в числе причин, по которым мысль современной молодежи чересчур часто и по временам очень болезненно обращается к загадкам половой жизни, не последнюю роль играют и мистические, и аскетические течения, что, нахлынув к нам из Швеции, Норвегии, из Ясной Поляны и т.д., несомненно, сильно волнуют общество и, в особенности, младшие его поколения. Прежде легче грешили телом,-- отбыл грех и позабыл о нем, и тело не предъявляет своих запросов на долгие сроки. Теперь тело оберегают от греха с монашескою старательностью, и оно, как монахам, напоминает о себе беспрестанно и мучительно, и чистота тела окупается болезненным загрязнением воображения. Грубый плотский грех заменяется фантастическими вычурами греха головного, сочиненного. Природа не прощает борьбы с ее законами и мстит бунтовщикам обидно и насмешливо. Молодые служки в монастырях знают это состояние слишком хорошо...

* * *

Если подойти к художественному произведению с аршином дамской pruderie, то право, я не знаю писателя, способного оную мерку и марку выдержать. У Лескова есть на эту тему пресмешной святочный рассказ "Дух мадам Жанлис" ["Дух мадам Жанлис" -- рассказ Н.С. Лескова.], из коего явствует, что даже и эта жеманная ханжа обмолвилась однажды анекдотом совсем не для дамского чтения. Кстати сказать: княгиня, главнодействующая в этом рассказе, причисляла к безнравственным писателям... Гончарова!!! -- за локти Агафьи Матвеевны, на которые засмотрелся Обломов. Ну вот: одна княгиня объявит безнравственными локти, другая графиня -- вздутый живот, третья баронесса -- бедра... Глядь, все тело окажется безнравственным, и пиши, стало быть, реалист-писатель российский, о духах бестелесных. Прелесть, что такое! И умно, главное!

Стараясь быть нравственными больше самой суровой и патриархальной нравственности, охотясь за грехом в каждом слове и факте, иные люди совершают удивительные деяния. В дни моей юности я цитировал в статье для одного московского подцензурного издания известные пушкинские стихи:

Дианы грудь, ланиты Флоры