Если нелепо и унизительно человеку преклонять колени благоговея и славословя, то коленопреклонение "даже браня" -- нечто уже столь несуразное, что -- как будто из "Первобытной культуры" Тэйлора. Даже не кумиротворство, но просто -- фетишизм. Анекдот из быта сенегальских негров или русских самоедов. Не принадлежа ни к тем, ни к другим, не могу уразуметь, зачем человеку, стоящему на ступени культурного самоотчета, надо заводить в обиходе своем какого-то "тмутараканского болвана" -- непогрешимый фетиш, без права апелляции на волю и мысль его. Да нет: самоеды более критики. При полезном поведении фетиша они мажут его тюленьим жиром, а когда фетиш проштрафился и не помогает, выставляют его из теплого чума на мороз. Предлагаемый же г. Читателем институт "болванов тмутараканских" отнимает у обыкновенных смертных право даже столь первобытного протеста, удушая, таким образом, "богоборчество" уже в самом эмбрионе его. Ибо, по г. Читателю, творит ли фетиш что-либо путное или благует и шкодит,-- все равно, стой пред ним на коленях. Занятие, что называется, на охотника, а вкус и проповедь -- несколько странные в славословии "богоборцу" и за "богоборчество".
Кстати, чтобы уж устранить из дальнейшего слово это. Моим читателям в "Од<есских> нов<остях>" известно, что ни в "Жизни человека", ни в последующих произведениях Леонида Андреева я не нахожу богоборческой идеи, хотя в них звучит много богоборческих слов. Напротив, торжествует в них неизменно исконная трагическая идея рока как неотвратимо победноймеханикимира, пред которою бессилен и напрасен, даже глуповат как будто богоборческий Прометеев вопль. Андреев -- унылый и мрачный фаталист,-- провиденциалист наголо. Но я много писал об этом, и мне неудобно повторяться пред теми же читателями, начиная с азов. Если г. Читателю угодно, он может найти эти мои статьи в моем сборнике "Современники". Основная же моя точка в вопросе такова. Я позитивист, а потому -- как богоборство, так и богостроительство, богоискательство для меня равно остаются позади утверждаемого и движущегося социального строя. Специально же о богоборстве думаю так. Если "Некто в сером" для вас -- еще наличность, то борьба напрасна и придется вам приткнуть себя где-нибудь на огромной дуге между папою Пием X и Львом Толстым. Если же "Некто в сером" для вас уже миф, то излишне тратить свою энергию на крик и хвастовство пред пустым местом. Истинная борьба за "первовопросы" кипит и горит в анатомических театрах, физических кабинетах, химических лабораториях, на обсерваториях астрономов, с кафедр социологов. Ступайте туда и принесите оттуда новые средства, опыты и системы борьбы,-- человечество скажет вам спасибо. А в риторических проклятиях, хотя бы и красивыми словами, срывающимися с языка, движимого хотя бы и блестящим умом, толка немного. Время, когда это называлось и было борьбою, давно уже сделало все, что могло, умерло, и могила его поросла травой забвенья. Теперь все это риторство -- немножко пережиток детства, немножко Демосфеново упражнение с камешком во рту и очень много -- неврастения.
Г. Читатель в письме своем ни разу не становится на почву доказательств, заменяя их окриками: "Так нельзя!"
Дважды -- "так нельзя!" Дважды -- заявления, что мои суждения об его кумирах для него, Читателя, "невыносимы".
Если невыносимы, что за охота г. Читателю их выносить? Ведь читать меня по суду и следствию он не приговорен,-- следовательно, подвергает себя невыносимости добровольно и может избавить себя от нее в любой данный момент, себе в успокоение и мне без ущерба. Что касается окрика -- "так нельзя" -- он странно звучит в устах попрекающих меня "портфелем" и мнимою покорностью либеральной цензуре. Как нельзя? Почему нельзя? Когда я вижу идол, мое естественное право исследовать материал, из которого он сделан, и определить золото -- золотом, мрамор -- мрамором, медь -- медью. А если меня при этом еще силятся уверить, что идол творит чудеса, то право мое превращается в обязанность -- либо раскрыть источник чудес, которых золото, мрамор, медь и человеческое тело производить не могут, либо доказать их симуляцию. Жрецам идольским и фанатикам культа их подобные скептические поверки всегда неприятны, и вот тут-то гневный страх их начинает вопить навстречу исследованию: "Нельзя! Нельзя! Табу! Святыня! Никак нельзя!"
Я очень хорошо знаю, что самое верное средство стяжать себе непопулярность в известной среде -- нарушить какое-нибудь этакое массовое "табу". Но вопрос личной популярности всегда был для меня последним в литературном моем искании.
Нельзя! Что такое "нельзя"? Volere -- potere {Желать -- это мочь (ит.).}. Ни в человеческих взаимоотношениях, ни в науке и искусстве, ни в строгой механике мышления, ни в фантастической грезе -- нет недоступностей для логического исследования. Если исследование утверждает исследуемое, тем лучше и для последнего, и для исследователя. Если исследование приходит к отрицанию исследуемого, то либо надо признать его вывод, как бы печален он ни был, либо указать ошибки отправных его посылок и строения силлогизмов. Воплем же -- "так нельзя!" -- "табу" не укрепляются и анализы не опровергаются. Кричи, пожалуй, хоть день и ночь: "Велика Диана Эфесская!" -- но красивому камню, носящему имя Дианы Эфесской, уже не бывать божеством. Не только для разрушителей мифа, Павла, Гаия и Аристарха, но и втайне для его охранителей, для тех Александра и Димитрия-художника, которые подняли шум в защиту отрицаемого идола. Крика много, но доказательств нет, и вот -- фанатическое "так нельзя" мало-помалу гаснет в спокойном логическом опыте -- "нет, очень можно".
Г. Читатель "и сам скорбит" о том, что г. Андреев свои произведения, решающие "первовопросы", печет, как блины,-- "но могу ли я, читатель (да и может ли критик?), останавливаться на этой стороне вопроса о Л. Андрееве? Почтительно прохожу мимо завесы, опущенной здесь над некоей тайной писателя, и, не спрашивая "почему", рассматриваю "что".
Да извинит меня г. Читатель, мне не хотелось бы говорить ему неприятности, но ведь это же -- прозаическое переложение знаменитого диалога из "Горя от ума":
-- Нет, мне так довелось с приятностью прочесть. Не сочинитель я...