-- И по всему заметно.
-- Не смею моего сужденья произнесть...
-- Зачем же так секретно?
Пусть г. Леонид Андреев -- "великан-художник", "чудесный посредник", "царь-преобразователь" и пр., и пр., пусть, словом, он кумир для охотников "жрать идолам", от них же г. Читатель первый есть, но -- не Саисский же он истукан, чтобы стыдливо оставлять его под покрывалом столь незатейливых тайн?
Странно и совсем непоследовательно. Г. Читатель обожает Андреева за "какой-то последний мятеж вечночеловеческого "я" против всехлагерно -- временно -- и программно установленных сутей". Но вот у г. Читателя является потребность сказать божеству своему:
-- Милое божество! Не летело бы ты в мятеж вечночеловеческого "я", как в автомобильной гонке, но попробовало бы "воплощать свою творческую мысль в те совершенные формы, какие, несомненно, доступны твоему мощному таланту при спокойной обстановке писательского труда".
Совет совершенно справедливый, резонный, дельный. Под словами г. Читателя, взятыми в лапки, от души подпишется каждый истинный доброжелатель Л. Андреева, начиная с меня. Ведь собственно-то говоря, только о том и речь идет, что г. Андреев стал в последние годы не писать, но валять и мазать, не мыслить, но мечтать и декламировать, и к "первовопросам", требующим огромной образовательной подготовки, подступает в спехе производства, с арсеналом отсебятины, весьма часто свидетельствующей о большом природном уме, но еще чаще о полном неведении автора, под каким градусом культуры он родился и какой багаж завещала ему культура эта, чтобы избавить его от вторичного открытия Америки и перерешения таблицы умножения.
Является потребность сказать, но -- что же? У "мятежника против всех уставленных сутей" прилипает язык к гортани в трепетном благоговении пред установленной сутью своего кумира, и он не только "почтительно проходит мимо тайны писателя" сам, но еще и свирепо гневается на тех других, кто дерзает бродить в храме идола под покрывалом не на цыпочках, но ступая на всю ногу. Я не скажу г. Читателю его любимого: "Так нельзя!" -- потому что уже наличность факта показывает, что и так можно. Но логика тут, по обыкновению, "влеве осталась". Тем более что, правду-то говоря, вовсе никакой тайны нет. Андреевский секрет -- "секрет Полишинеля", и покрывало над ним не опущено, но скорее распущено чересчур уже широко. Распущено интервьюерски, граммофонически, кинематографически. И не повинен в распущенности этой решительно никто, кроме самого Леонида Андреева. Кто избрал своею любовницею толпу, а идолом -- шум популярности, la gloriole {Мелкое тщеславие (фр.).}, тот уже не хозяин своего труда и своего времени. Я с профессиональным, писательским ужасом прочитал признание г. Андреева, что он ежедневно просматривает отзывов о себе на сумму от 70 копеек до 3--4 рублей. Ведь это значит от 14 до 80 газет! Каждый день талантливый человек тратит час или два и больше на самосозерцание в критических зеркалах, каждый день засаривает мозги свои самим собою, в эмоциях, по-видимому, для него весьма не безразличных, а, следовательно, берущих опять-таки время, время и время, нервы, нервы и нервы, мысли, мысли и мысли. Любовнику толпы некогда наблюдать, некогда учиться, некогда образовываться. Перечитайте первые томы рассказов Андреева -- почти сплошь прекрасных: какая жила в них наблюдательная сила, какое тянулось глубокое, проникновенное внимание! В этой драгоценнейшей способности писательской автор "Жизни человека", "Царя-голода", "Тьмы", "Записок", "Черных масок", "Анатэмы" пошел назад самым горестным и быстрым шагом. И понятно. Запас молодого наблюдения истощился, а зрелый возраст сложился так насмешливо, что приходится наблюдать не жизнь, но собственную свою показность, самого себя так, и этак, и еще вот так. И вот -- на место наблюдения властно становится воображение, почвою андреевского творчества делаются фантастические зыбкости и условности, уклоняющиеся от реалистической поверки, действующими лицами -- призраки, коих, как ни поверни, всегда можно извинить тем, что им законы человеческой логики не писаны и опоры непосредственного наблюдения не нужны.
Г. Читатель сердится, что я говорю о скудости образования г. Андреева. Но как же быть-то? Кошку надо называть кошкою. Что образование г. Андреева неизмеримо ниже тем, за которые он берется, это прискорбное обстоятельство выяснялось десятки раз -- и не одним мною. А -- где нет знания, но обсуждаются "первовопросы", требующие знания, там судьба их -- единственно возможная: превратиться в догадки отсебятины со всеми ее трагикомическими последствиями. Что и видим!
Между прочим, забавная частность. Андреев очень любит изображать верхи цивилизации. Его герои -- ученые, писатели, специалисты и т.д. Все они являются на сцену снабженные кое-какими ярлыками, приметами своего звания и своего знания. И вот тут-то -- "кажинный раз на эфтом месте!" -- неизменно оказывается, что ученые г. Андреева не знают собственной науки, а специалисты--невежды по своей специальности.